Петля (СИ) - Олег Дмитриев
А вот когда Серёга уснул на столе — вдруг будто проснулся. И в очередной раз поразился себе самому. Не было у меня сроду привычки выпивать с посторонними. Тем более в общественном транспорте, а потом отправляться за «догоном» в какой-то шалман. Я оставил под недрогнувшей дланью Серёги три бумажки с пейзажами Ярославля и вышел.
Часы показывали, что Петля не попал ни во вчера, ни в сегодня. То есть технически было начало пятого утра, но когда вчерашний день вцеплялся в душу и память когтями, не желая оставлять, а в новом не было ничего определённого, различить сутки при взгляде на циферблат было сложно. Мороз и стылый мартовский ветер говорили, что Кимры мне не рады. Я не расстроился. Я им рад тоже не был.
Сон в изуверском дырявом железном креслице вокзала ситуацию не улучшил, как и моё настроение. Стало только хуже, потому что, как говорил Ницше, что не убивает Серёгу, может влёгкую грохнуть Петлю. Или не Ницше? Или там было про Юпитера и быка? Как бы то ни было, пробуждение ранним утром, когда на вокзал стали втягиваться отъезжающие в Москву, оказалось безрадостным полностью. Ни лица пассажиров, ни речь их, ни погода на улице, куда я выбрался, чтобы не видеть и не слышать вышеперечисленного, покоя душе не приносили. Я прогулялся по улице, кривой, как пугало, набрёл на круглосуточный магазинишко, где пополнил запасы. Хинкали вчера сожрал Серёга, облившись соком, не доезжая поворота на Ильинское. У неожиданно радушной, но какой-то странной, девушки в магазине удалось разжиться кипяточком, чтоб заварить чаю. Заварку я прихватил из офиса, справедливо полагая, что в возможном путешествии по просторам необъятной будет сложно найти хороший чай с бергамотом, который я так любил. Помнится, в школьные и университетские годы пивали и «Майский», и «со слоном», и много чего, включая собственноручно собранный и высушенный иван-чай. «Седой Граф», Эрл Грэй, от этого становился только лучше. Девушка с проколотыми бровью и ноздрями смотрела на меня так, будто ожидала, что я сейчас протяну руку, как в кино, героически дёрну подбородком и покровительственно прижмурю чуть глаза, будто говоря: «Я за тобой, детка. Как долго я тебя искал!». Но я просто заварил чаю литром кипятка и сказал: «Спасибо». Сказки, как и вера, вещь не только иррациональная, но и суровая.
Сидя на перроне, на убогой лавочке в пять брусков-«пятёрок», отдувая в крышке термоса чаинки, я думал. Хрена ли, как говорится, мне оставалось? Неожиданный попутчик Серёга вполне мог оказаться подсадным. Да, похоже на паранойю. Но я лично знал достаточно живых людей, кому она спасла жизнь. И помнил избыточно много покойников, кому не спасла. Да, поход в кабак был идиотизмом, как и ночёвка на вокзале, в зале ожидания. Логичнее было бы сесть в мотор и уехать спать на чистом и тёплом. Но из-за логики погибло много тех, кого переиграли другие, более лабильные и эмоциональные. Покупать «горючее» здесь было тоже не лучшим решением, хоть я и не видел камер по пути, как ни присматривался. Но рацио, логика и даже паранойя словно пасовали как-то перед тем Петлёй, что пил чай на пустынном перроне Кимрского железнодорожного вокзала. Готовясь отправиться в Золотово. А оттуда — в деревню, где он впервые вздохнул и открыл глаза. Такое путешествие на одном чае, пусть и очень хорошем, как-то не укладывалось в воображение.
Запасы уничтожать я начал ещё в Кимрах. Там вокруг неожиданно много было тех, кто по-разному, гордо, потерянно или воровски озираясь, прикладывались к посуде. Мне ещё пришли на ум кадры из того старого кино с молодым Киану Ривзом. Когда в одной из сцен то ли в кабаке, то ли в ресторане благообразные лица посетителей вдруг превратились в адские хари. Тут, на промороженном перроне, опасаться, пожалуй, можно было только обратного.
Отбрив пару энтузиастов полакомиться халавой, я сел в поезд, неожиданно прибывший по расписанию. До этого момента крайний раз я ездил на поезде, кажется, в Италии, когда из Сиенны катал Алину и Петьку во Флоренцию и обратно. Она тогда изошла на расстройство, что я не снял лимузин. А я думал о том, как в рассчитаться за отель, куда нас вселили по рекомендации. Электропоезда по Савёловскому направлению наверное чисто технически от Флорентийских отличались не очень сильно. Но пейзажи за окнами и контингент внутри всё портили. Или наоборот чинили.
В этом поезде народу было кратно меньше. Штучно садились, я бы сказал. В отличие от того, что недавно отчалил в сторону столицы нашей Родины, ушедший «засаженным» довольно плотно. Да, звучало сомнительно и двусмысленно, но иного термина мой недоспавший и измождённый мозг не выдал.
Путь до Золотково занял почти четыре часа. За это время я уничтожил три шоколадки, половину термоса чаю и всё человеческое в себе, кажется. Ситуация как-то располагала. И декорации, и актёры давали понять, что поезд, по завету старых рокеров, ехал прямиком в Ад. И лишь выбравшись из него, я понял, что это не так. Поезд поехал дальше по рельсам, по путям. У меня же пути не было.
О том, что Золотово было ближе к точке назначения, я понял три часа назад, когда развернул, пугая вокзальных пассажиров, на коленях карту Тверской области. Бумажную, чудом обнаруженную в Союзпечати на привокзальной площади. Хотя, скорее привокзальном пятачке. Выходило, что от точки высадки до нужного мне места было минимум пятнадцать километров по прямой, если принимать во внимание мои познания в картографии и масштабных сетках, или как там правильно. Карта уверяла, что мне нужно выйти и направиться строго на запад, мимо спорадически попадавшихся деревень и полей, но преимущественно — лесом. Меня это не смутило. Смущаться я перестал давным-давно.
Поэтому когда вышел из тамбура электрички на нечищенный, кажется, с Нового Года перрон, не смутился. Разозлился. Отвык ходить по непролазной целине за последние годы, и тем более не ожидал увидеть снежный покров выше колена на железнодорожной станции. Или остановочном пункте, как гласила аббревиатура на ржавом и гнутом листе железного антивандального расписания. Я не имел представления о том, чем отличаются станции от пунктов, полустанков и прочих вариаций. И радовало только то, что берцы Бутекс не пропускали ни воды, ни снега, ни холода. Как и зимняя «Горка» на тёплом термобелье, которое я по привычке называл «исподним», как
