Оревуар, Париж! - Алексей Хренов

Вирджиния — американская корреспондентка во Франции — сидела на капоте своего маленького кабриолета, голубого «Пежо», и плакала. Тридцать… нет, одёрнула она себя, до августа ещё далеко. Двадцать девять. Она размазывала слёзы по щекам, не замечая, как вместе с ними размазывает грязь и моторное масло, оставляя на лице забавные, почти боевые полосы.

Родившись в далёком американском Вермонте, у самой канадской границы, она с детства знала, кем станет. Не женой, не украшением гостиной и не примечанием к чьей-то биографии — журналисткой. Известной. Настоящей. И популярной!

Колонки о моде, любви и обществе появились почти сразу, словно сами нашли её. Они были лёгкими, остроумными, имели успех — и именно поэтому очень скоро начали душить. Слишком много шёлка, слишком много улыбок и слишком мало жизни.

Военная Европа манила её сильнее любых праздничных мероприятий и светских салонов. Там история происходила не на страницах, а вживую — громко, грязно и без разрешения. И она поехала. Она помчалась.

Испания стала первой — шумной и радостной, жестокой и двуличной, где она умудрилась побывать по обе стороны фронта. Чехословакия — уже треснувшая изнутри. Немецкие колонны техники на дорогах, марширующие солдаты, аккуратные флаги на зданиях и лица чехов, которые понимали, что всё уже решено.

С ней даже случилась ледяная Финляндия и большевистская Россия во время Зимней войны, где мороз резал кожу до крови и выжимал слёзы из глаз.

Маленькая синяя машина умерла не сразу. Сначала она закашлялась, как простуженный курильщик, потом дёрнулась ещё раз и, выбрав перекрёсток между двумя плотными живыми изгородями, окончательно сдалась.

— Прекрасно, — сказала Ви в пустоту.

Дорога была узкая, пыльная, зажатая между зеленью так плотно, будто кто-то специально не хотел, чтобы по ней ездили. Ни домов, ни людей, ни даже нормального горизонта — только зелёные стены и небо сверху.

Ви вылезла, хлопнула дверцей и, не теряя достоинства, полезла под капот.

— Все женщины так делают, — сообщила она мотору по-французски и вытерла ладони о штаны.

Наверное, это были какие-то другие женщины или какие-то другие моторы, подумала Ви, выпрямляясь и с подозрением глядя на внутренности капота. Американская женщина и французский мотор, как выяснилось, оказались существами принципиально несовместимыми. В итоге мотор обиженно молчал, Ви злилась, а перекрёсток между двумя изгородями превращался в их общее поле битвы, где каждый остался при своём мнении и без малейшего желания идти навстречу.

Она видела слишком многое и слишком близко, чтобы теперь разрыдаться из-за сломанной машины, — и всё же сидела и плакала, удивляясь самой себе.

Посреди каких-то жутких кустов. В её любимой Франции.

Бокаж. Какое отвратительное французское слово! Это были не просто кусты — это плотные, старые живые изгороди, высотой с человеческий рост, а то и выше. Зелёные стены, скрадывающие звук, взгляд и направление. Пытаясь пробраться ближе к фронту, она несколько раз свернула не туда — как выяснилось, французская карта врала отчаянно и бессовестно. Теперь, в придачу ко всему, машина заглохла в какой-то дыре французского человечества, куда, казалось, не заглядывал даже здравый смысл.

Вирджиния шмыгнула носом, сердито вытерла лицо тыльной стороной ладони, отчего любой американский индеец умер бы от зависти к её раскраске, встала прямо на капот и уставилась в небо сквозь полоску между изгородями.

И в этот момент над ней пронеслись самолёты.

17 мая 1940 года. Лётное поле где-то под Реймсом, Шампань, Франция.

Их перекинули на запасной аэродром, хотя аэродромом Лёха не назвал бы это место ни при каких условиях — даже если бы ему за это пообещали отпуск, личную красотку и запотевший бокал мартини.

Хотя насчёт красотки он на секунду задумался и понял, что уверенности тут нет совсем. За бокал мартини и женскую красоту, пожалуй, согласился бы изрядно покривить душой. Пусть они обе будут «маргариты», решил Лёха, потея и таща тяжеленную двадцатилитровую запаянную канистру. Французские канистры были, как и всё французское, тяжёлые, неудобные и протекали — ровно как и вся французская логистика весной сорокового.

На деле же это было просто хорошо вытоптанное поле, несколько палаток, пара грузовиков и устойчивое ощущение, что оказались они здесь по недоразумению.

Обычно «Кёртисы» запускали по-человечески — подавая на двигатель мощный электрический ток от тележки с аккумуляторами, пока четырнадцать цилиндров «Пратт-энд-Уитни» не начинали просыпаться, чихать и нехотя соглашаться с тем, что день всё-таки начался. Здесь же тележки не было. Зато были пусковые рукоятки — по одной с каждой стороны — и твёрдая уверенность начальства, что мускульная сила молодых воинов вполне заменяет электричество.

Лётчики и механики яростно крутили рукоятки, уговаривая мотор ожить, как капризного осла. Работа была адская. Мухи, восторженные и совершенно бессовестные, плясали вокруг вспотевших тел, будто это был праздник, устроенный специально для них. Когда очередной истребитель начинал чихать, кашлять и, наконец, реветь, пилоту приходилось нянчить его, не отходя, пока мотор не выходил на ровный холостой ход. Потом — заклинить тормоза, подложить колодки и выскочив из кабины, бежать помогать запускать следующий. Главное — быстро! Пока первый не передумал и не начал перегреваться из чистого упрямства.

Топливный «склад» оказался штабелем канистр, сложенных с видом стратегического запаса, но без всякой логики. Через полчаса пилоты «Кёртисов» были мокрые насквозь. Пальцы ныли, руки наливались тупой, тяжёлой усталостью. Каждую канистру приходилось тащить метров двести, потом пробивать и аккуратно — насколько это вообще возможно — выливать бензин в воронку.

День стоял душный. Небо было цвета старого брезента и словно придавливало жар к земле, не давая ему никуда деваться. Пары пролитого бензина дрожали над крыльями «Кёртисов», и казалось, что ещё немного — и они тоже начнут взлетать, без всякого разрешения.

Роже получил по шее почти сразу и, как водится, совершенно заслуженно.

Он отошёл от самолёта метров на пять, с тем особым видом человека, который уверен, что уж ему-то можно, вытащил сигарету и щёлкнул зажигалкой — по привычке, не задумываясь, как чихают моторы и чем пахнет воздух вокруг.

Подзатыльник ему прилетел сбоку, короткий и точный, без замаха. Не сильный, но обидный — именно такой, после которого сначала хочется возмутиться, а потом сразу вспомнить, где находишься.

— Ты что, решил ускорить нашу встречу с Создателем? — спокойно поинтересовался механик, убирая руку. — Сразу в небо и без самолётов?

— Мне бы в небо, мне бы в небо! Тут я был, а там я не был! — пропел Лёха в приблизительным переводе на