Оревуар, Париж! - Алексей Хренов

Общее небо оказалось разнесено по времени.

— А советских лётчиков ты там видел? — всё-таки спросил он, осторожно, будто боялся спугнуть собственные мысли.

Розанов кивнул сразу, даже не задумываясь, и начал перечислять — спокойно, уверенно, словно называл фамилии давних соседей по лестничной площадке. Имена, фамилии, места и прозвища.

И с каждой фамилией Лёха ловил чувство далёкой Родины.

Выходило просто и странно одновременно. Они с Розановым не летали вместе, но ходили по одним и тем же воздушным тропам. В разные месяцы.

— Значит, мимо… — пробормотал он скорее себе, чем собеседнику.

Розанов откинулся на спинку стула, взял кружку, покрутил её в руках и сказал с видом человека, который сейчас расскажет глупость, но глупость проверенную и потому особенно ценную.

— История началась с того, что один очень аккуратный австрийский обер-фельдфебель потерялся и решил, что Страсбург — это Германия.

Он сделал паузу, посмотрел по сторонам и продолжил, уже с удовольствием.

— Сел он, значит, прямо на наш аэродром. Спокойно и красиво. Вылез из кабины, огляделся… и тут до него начало доходить, что форма вокруг какая-то не та, и язык слишком вежливый.

— И что? — не выдержал Роже.

— А что с ним сделаешь, — пожал плечами Розанов. — Вежливо побили его немного, потом арестовали конечно. И тут французское командование вдруг осознало, что судьба подкинула нам очень хороший, редкий и совершенно бесплатный подарок.

Он наклонился вперёд.

— Решили испытать «сто девятый». А кто у нас уже летал на «мессере»? Правильно. Русский эмигрант с репутацией испытателя и излишней любовью к фигурам высшего пилотажа. То есть я.

— Ну конечно, — хмыкнул кто-то.

— Вызывают меня срочно, — продолжил Розанов. — Слетаешь в Страсбург, заберёшь «сто девятый» и перегонишь в Орлеан. С сопровождением. Война всё-таки.

Он развёл руками.

— Я прилетаю с ведомым на «Кёртисах». Немец стоит, блестит, как новая зажигалка. Совсем другой самолет, по сравнению с испанским. Сел я, осмотрелся, завёл — песня, а не мотор.

В столовой уже смеялись, но Розанов поднял палец.

— Вот тут предусмотрительность французского командования в сочетании с русским разгильдяйством и сыграла шутку. Подлетаем к аэродрому Орлеана, почти дома. Думаю: ну грех же не показать французской публике, как на этом летают культурные люди. И сделал пару бочек. Для души.

— Сбили? — осторожно спросил Лёха.

— Одну. Вторую. — кивнул Розанов. — А на третьей либо я что-то не так заложил, либо мой ведомый Баптизэ решил, что мы репетируем воздушный балет без предупреждения.,

Он изобразил руками что-то неопределённое.

— В общем, его «Кертис» аккуратно, с французской вежливостью и американской настойчивостью, прошёлся винтом ровно по хвосту моего «мессера». Как бритвой. Чик — и всё. Больше не мальчик.

— И? — уже хором.

— А что «и»? — усмехнулся Розанов. — Самолёт сразу понял, что без хвоста он больше не самолёт. А я понял, что парашют — самое прекрасное изобретение человечества.

Он сделал глоток и подвёл итог совершенно спокойно:

— Я так и написал в отчёте — «сто девятый» плохо летает без хвостового оперения!

И тут над аэродромом, уже в который раз завыла сирена. Судорожно проглотив свой стакан кофе, Лёха вскочил и вместе со всеми рванул к стоянкам самолетов.

16 мая 1940 года, штаб 4-й бронетанковой дивизияи, пригороды Сиссон, 35 км от города Реймс, Шампань, Франция.

Первый день контрудара дал надежду. Танки де Голля ворвались в немецкие тылы, мяли колонны снабжения, жгли грузовики, заставляя противника сбавить шаг и впервые оглянуться. Он видел это почти физически — как аккуратный немецкий порядок вдруг дал трещину. Немного. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы понять: удар попал.

Лётчики работали без пафоса и без отдыха. Они летали по очереди. Пока один стоял у стола и превращал увиденное в неровные карандашные линии на карте, второй «Кёртис» уже грел мотор и выкатывался на старт. Двигатель набирал голос, самолёт уходил вверх — и танкисты внизу снова обретали глаза. Пусть ненадолго, пусть с риском, но не вслепую.

Де Голль звонил сам. Брал трубку и требовал соединения, словно стараясь докричаться до разума сквозь этот гул фронта.

Он говорил спокойно, почти сухо, но за этой сдержанностью чувствовалась напряжённая уверенность человека, который знает: сейчас или никогда. Удар получился. Немцы притормозили. Их колонны рвутся, тылы горят, темп сбит. Это не победа — но это шанс. Реальный шанс спасти окружаемые войска в Бельгии.

— Мне нужны подкрепления, — говорил он в трубку. — Не завтра. Сейчас. И авиация прежде всего. Танки без воздуха — это мишени. С воздухом — это кулак.

В штабах сидели не идиоты и не предатели. В штабах не саботировали — там не управляли. Просьбы де Голля тонула в бардаке приказов, запаздывающих донесений и сил, которые на карте ещё были, а в реальности уже нет. Всё, что могло стрелять и летать, уже стреляло и летало где-то ещё.

Де Голль слушал, сжимая трубку так, будто мог передать через неё вес своих слов.

— Если мы сейчас не ударим всем, что есть, — сказал он напоследок, — потом бить будет уже некуда. Они уйдут к морю и отрежут наши и британские лучшие силы.

Он положил трубку и на секунду задержал руку, будто надеялся, что аппарат передумает и зазвонит сам. Но телефон молчал. А значит, оставалось одно — держаться тем, что было, и выжимать из этого максимальное.

На второй день надежда стала тяжелее. Немцы быстро начали отвечать. Подтянули пехоту, выставили противотанковые орудия, включили авиацию уже не эпизодами, а организованной массой. Танки шли вперёд не в пустоту, а в плотное, продуманное сопротивление. Потери росли. Машины останавливались не только от попаданий — металл уставал вместе с людьми.

А на третий день иллюзий не осталось.

Танки напоролись на «восемьдесят восьмые».

Де Голль понял это почти сразу. По характеру потерь. По тому, как тяжёлые B1 bis, ещё вчера державшие попадания немецких «колотушек», теперь загорались с первого выстрела. По дистанции, с которой их отстреливали, и по холодной, спокойной точности огня. Восемьдесят восемь миллиметров — зенитки, поставленные на прямую наводку, — вынесли французскую надежду на победу. Немцы вытащили на стол очень дорогие игрушки, всё, что у них было, и сыграли этой картой без суеты и без ошибок.

Глава 5

Спасительный зонтик посреди войны

17