Режиссер из 45г V - Сим Симович

— Конкуренция — двигатель прогресса, мистер Сарнов.

— У наших машин нет крыльев, мистер Форд, но у них есть душа.

Его изучали. Его оценивали. Женщины смотрели с нескрываемым интересом — для них он был опасным, загадочным русским медведем, который вдруг оказался принцем. Мужчины смотрели с опаской — они чувствовали силу. Не силу денег, к которой они привыкли, а силу иную. Холодную. Интеллектуальную.

— А вы, значит, тот самый Архитектор?

Голос был низким, с хрипотцой. Дымным.

Леманский обернулся.

Перед ним стояла женщина. Лет сорока, но возраст в её случае был лишь огранкой. Высокая, в черном платье, которое держалось на честном слове и законах физики. Короткая стрижка, платиновый блонд. В руке — длинный мундштук.

Глаза — как два осколка льда в стакане виски. Умные. Циничные. Усталые.

— Элеонора Вэнс, — шепнул Стерлинг на ухо. — Главный редактор «Vogue». Мегера. Съедает дизайнеров на завтрак. Осторожнее.

— Владимир Леманский. — Он чуть склонил голову.

— Я знаю, кто вы, — она выпустила струю дыма ему в лицо. — Я видела эскизы вашего КБ. Знаете, что я думаю?

— Мне любопытно.

— Я думаю, что это наглость. — Она подошла ближе, вторгаясь в его личное пространство. — Вы взяли наш стиль, нашу роскошь, выпотрошили из неё всю вульгарность и заполнили каким-то… стерильным смыслом. Это не одежда. Это униформа для рая.

— А вы считаете, что в раю ходят голыми? — парировал Леманский.

Элеонора рассмеялась. Смех был похож на кашель курильщика, но искренний.

— Неплохо. Для большевика — очень неплохо. Вы опасны, милый мой. Стерлинг думает, что вы продаете стиральные машины. А я вижу, что вы продаете стиль жизни. А стиль — это единственное, что имеет значение в этом городе.

Она взяла его под руку.

— Идемте. Я угощу вас выпивкой. Стерлинг — идиот, он будет кормить вас канапе и знакомить с банкирами. А я покажу вам тех, кто на самом деле создает этот город. Художников.

Леманский позволил ей увести себя к дальнему столику.

Это был контакт. Точка входа в культурную элиту. Банкиры дадут деньги, но такие, как Элеонора Вэнс, дадут легитимность. Если «Vogue» напишет, что быть советским — это модно, завтра вся Америка наденет косоворотки. Правда, перешитые под смокинги.

Они пили сухой мартини.

— Скажите мне правду, Владимир, — Элеонора смотрела на него поверх бокала. — Зачем вы здесь? Только не говорите про мир во всем мире. Я слишком старая для сказок.

— Я здесь, чтобы спасти вас от скуки.

Архитектор крутил ножку бокала.

— Вы построили общество потребления, Элеонора. Вы потребили всё. Еду, машины, эмоции, секс. Вам скучно. Вы задыхаетесь в собственном комфорте. Я привез вам новый наркотик. Смысл. Идею о том, что человек может быть чем-то большим, чем просто желудок на ножках.

— Смысл… — она задумчиво прикурила новую сигарету. — Это дорогой товар. Подороже бриллиантов. Но если вы сможете его продать… этот город будет вашим.

* * *

Следующее утро началось не с кофе, а с пыли.

Пятая авеню. Особняк Вандербильтов.

Огромные арочные окна были заклеены газетами. Внутри визжали пилы и гулко ухали кувалды.

Леманский стоял посреди зала, в котором раньше давали балы для нью-йоркской аристократии. Пол был усыпан обломками лепнины и паркета.

Американский прораб, здоровенный ирландец по имени Майк, вытирал руки ветошью.

— Мистер, вы уверены? Ломать этот камин? Ему сто лет! Это мрамор!

— Ломать, — голос Архитектора не допускал возражений. — Убрать всё. Лепнину, колонны, перегородки. Мне нужен воздух. Мне нужен объем.

Он развернул на импровизированном столе (ящике из-под инструментов) чертежи.

Проект был радикальным. Конструктивизм, ворвавшийся в классику.

Вместо темных залов — открытое пространство, залитое белым светом. Стены — экраны. Посреди зала — подиум, на котором, как арт-объект, будет стоять одна-единственная «Вятка-Люкс». А вокруг — галерея образов. Манекены в одежде, полки с книгами, зоны, где можно просто сидеть и смотреть советское кино.

— Это не магазин, — объяснял Леманский подошедшему Стерлингу. — Это Храм. Человек должен входить сюда и чувствовать себя причастным к великому. Стены покрасить в матовый белый. Пол — черный наливной. Никакого золота. Никаких завитушек.

— Ты хочешь сделать здесь операционную? — усомнился Стерлинг.

— Я хочу сделать здесь космос.

В проеме двери появился Степан (нет, Степан остался в Москве). Это был новый начальник охраны, прикомандированный посольством. Молодой парень из ГРУ, которого звали Виктор, но для американцев он был просто «Вик».

— Владимир Игоревич, там снаружи… люди.

— Какие люди?

— Обычные. Стоят, смотрят. Кто-то пустил слух, что русские строят здесь свою базу. Там уже толпа человек пятьдесят. И полиция подтягивается.

Архитектор вышел на улицу.

Действительно. У строительных лесов стояли нью-йоркцы. Клерки, домохозяйки, зеваки. Они смотрели на закрытые окна с жадным любопытством.

Им было интересно.

Империя Зла приехала к ним в гости и делает ремонт в доме Вандербильтов. Это было лучше любого шоу на Бродвее.

Леманский подошел к краю тротуара.

В толпе кто-то крикнул:

— Эй, русский! А водку наливать будут?

Архитектор улыбнулся. Впервые за день.

— Будут, — громко ответил он на безупречном английском. — И не только водку. Мы угостим вас звездами.

Он повернулся к Стерлингу.

— Роберт, закажи баннер. Огромный. Во весь фасад. Красный фон. И белые буквы.

— Что написать? «Слава КПСС»?

— Нет. Напиши: «БУДУЩЕЕ ОТКРЫВАЕТСЯ ЗДЕСЬ. ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».

* * *

Вечер опустился на город, как тяжелое бархатное покрывало.

Леманский сидел в своем номере в «Уолдорфе». Свет был выключен. Только огни Манхэттена за окном.

Он налил себе виски. Бурбон. Сладкий, приторный. Не водка.

День прошел в безумном темпе. Встречи, сметы, чертежи, лица, улыбки. Он играл роль светского льва, визионера, загадочного гостя.

Но сейчас маска сползла.

Он снова был Функцией. Одиноким оператором системы, заброшенным в чужую сеть.

Он смотрел на Крайслер-билдинг. Красивый. Хищный. Памятник человеческому эго.

Они построили этот город на жадности и амбициях.

Он пришел, чтобы дать им другую цель.

Зазвонил телефон. Резко, требовательно.

Леманский снял трубку.

— Алло?

Треск помех. Далекий, пробивающийся сквозь океан голос.

— Володя?

Сердце пропустило удар.

— Алина?

— Слава богу. Связь ужасная.