Перо и штуцер - Денис Старый
Но ведь для России ничего катастрофического не произошло. Да и для меня. Разве же несколько ослабленная Центральная Европа, ну или Южная — эт критически важно? Нет, важно. Очень даже. Уже потому, что Османам не придется оглядываться на то, что же сделает Австрия, если, к примеру, Россия пойдет в наступление.
Вот только и Австрия тогда не будет ставить палки в колеса разгоняющемуся русскому велосипеду, в движении который превращается в мотоцикл, потом, если все сложится, так и в грозный локомотив превратится. Сложно. Все очень сложно.
И потому однозначное решение, что нужно идти и спасать европейцев не стало казаться единственно верным по прошествии нескольких дней, пока мы готовились к решительному выходу.
Единственное — если я сейчас не приму серьёзного и бесповоротного решения решения, — выдвинуться в Австрию такими небольшими силами, то мне придётся несолено хлебавши возвращаться в Россию. А это может быть и не позор, но некоторая неудача — точно. Любой мой недоброжелатель может перевернуть ситуацию таким образом, что я проиграл. Даже если мы вернёмся в Россию с большим обозом.
Да и, признаться, мне не хотелось проигрывать вот таким вот образом, когда мы, не дойдя всего-то каких-то полтора дня быстрых переходов до Вены, останавливаемся и живём в лесу, никого в него не впуская, ожидая, когда нас окончательно окружат освободившиеся от осады турецкие силы.
— Я не слышу ни одного предложения, — строго сказал я, вглядываясь в глаза людей, собравшихся на Военный Совет. — Почему я слышу, как вы возмущаетесь между собой, но не высказываетесь мне?
Я был зол. Да, мне доносили обо всех услышанных словах или фразах, что говорят люди, обличенные мной властью. Решение было принято и мало того, что я сомневался, так и другие подливали масла в бушующий огонь страстей.
Многие из собравшихся, особенно Матвеев и, до обличения предателей среди казаков, старшина Акулов, ожидали, что я, дескать, должен был бы давать им больше права голоса и принятия решений. А то, мол, уже на готовые действия их приглашаю.
Как будто бы я, действительно, кого-то приглашал. Акулов здесь по большей части из-за того, что в прошлый раз наше сотрудничество принесло ему просто огромные деньги, казацкую славу и в целом удовлетворение. Он на Дону теперь далеко не последний человек.
Командир ногайцев Ибрагим, который также хочет побольше самостоятельности, — это марионетка моего тестя. Так что игрушкам слово не давали.
Ну а что касается Матвеева… Вот с ним мне нужно наладить отношения. Странно получается: когда я к человеку отношусь в целом неплохо и считаю его неглупым, а нормального диалога не выходит. Это что? Отличительная черта всего рода Матвеевых такая? К Артамону Сергеевичу я так же отношусь с почтением, у нас одно, или почти одно, видение проблем. Но… Он все равно мой оппонент, который, того и гляди, может превратиться во врага.
Непродуктивно это, да и в целом глупо. И я понимал, что такие проблемы можно решить очень просто: стоит мне прогнуться под Матвеивых, стать только лишь их человеком, как все решиться. Да и я буду, как сыр в масле, ну или как у Христа. Но… Я тоже человек со своей гордостью, пониманием чести. Не хочу.
Я потребовал от людей предложений, ну коли они меня критикуют, но все молчали. Самый очевидный ответ, что нам пора бы возвращаться назад, ну и чтобы не выглядеть потерпевшими поражение либо не выполнившими задачи, на которые замахивались, — пограбить всех вокруг и прийти с большими обозами. Это предложение никто не выдвигал.
Хотя было видно, что с ним в принципе согласны. Альтернативой же, по моему мнению, могли быть два решения: первое — это никуда не ходить, оставаться в лесу, заниматься диверсиями, тем более, что диверсионные группы уже отправились к Вене, и именно от них и пришли подтверждения, что столица Австрии взята турками.
Но так как нас всё равно обложат, ибо сил и средств для этого у турок, когда они взяли столицу Австрии и Священной Римской империи, когда они смогут освободить часть своих сил, хватит, чтобы нас прижать.
Но был ещё один вариант, кроме последнего бегства.
— Если молчите, то кабы более ни слова про то, что я приказал неверно. Вы — подчиняетесь мне. Вольницы тут нет и не будет. Кому не нравиться, уходите, но врагами мне станете! — жестко говорил я.
Понимал, что собравшиеся сейчас чувствуют себя униженными. Но… критикуя — предлагай. Работает только такой принцип. А все остальное — бесчестно. И если бы этого не понимали собравшиеся, то не молчали бы в тряпочку, понурив голову.
Да я и сам сомневаюсь, но делаю, что должно!
— Если бы нынче разговор наш не шёл о чести России и нашего государя, то я бы сказал вам, что будем возвращаться мы в земли русские. Но нет. Иное предлагаю я вам, — сказал я, выдерживая паузу.
Ну а когда я озвучил предложение всё-таки идти к Вене, то поймал недоумённые взгляды со всех сторон.
Ведь пока мы только готовились к выходу и все выглядело так, что отбивать всю Вену мы собрались. А потом, получается, что и удерживать ее до морковкиного заговения, то есть до… что никогда не наступит. Ну или пока мы не умрем. Но теперь, когда я уже знал карту Вены, может и не хуже, чем Москвы, когда я, основываясь на своих записях с Преображенского по возможностям обороны, предлагал иной план.
— Биться с туркой в городских постройках у нас сил хватит. Самое опасное для нас — это пушки врага. Но… бой по нам пушками будет неудобен. Где они, эти пушки, расположат, если мы их на подходе сможем бить из своих штуцеров, — объяснял я тот план действий, который ранее не был мною озвучен, но как один из маловероятных рассматривался. — Провести артиллерию по узким улочкам Вены — невозможно. Еще и сама преграда будет — река Вена и два ее канала.
— А как мы в таком разе победить должны? — ничего не отрицая, предельно серьёзным голосом спросил Матвеев. — Пусть не проиграем, победить-то как?
Вот именно этот вопрос и меня мучил. Но…
— Европейские страны не оставят взятие Вены без внимания. Останется лишь только нам продержаться, когда придёт новое воинство, и помочь ему выбить турок из Вены, — я задумался, стоит ли говорить о том, что есть
