Разгром турецкого флота в Эгейском море. Архипелагская экспедиция адмирала Д.Н. Сенявина. 1807 г. - Дмитрий Михайлович Володихин
Сенявин шел трудной дорогой, ему пришлось не только отведать всех тягот морской службы, но еще и многое переменить в себе, то есть избавиться от некоторых скверных черт личности, мешавших делу.
Историк Д.Н. Бантыш-Каменский писал о характере Сенявина, уже получившего известность, следующее: «Он отличался веселым, скромным и кротким нравом; был незлопамятен и чрезвычайно терпелив; умел управлять собой; не предавался ни радости, ни печали, хотя сердце имел чувствительное; любил помогать всякому; со строгостью по службе соединял справедливость; подчиненными был любим не как начальник, но как друг, как отец: они страшились более всех наказаний — утраты улыбки, которою он сопровождал все приказания свои и с которою принимал их донесения. Кроме того, он был исполнен преданности к престолу и дорожил всем отечественным. В обществе Сенявин был любезен и приветлив. С основательным умом он соединял острый, непринужденный разговор»[65].
Чудесный человек, блистательный командир! Но для того, чтобы выковать подобный характер, Сенявин много лет ломал себя. Родня смиряла его юную дурь побоями. Попечители молодого моряка, исполнявшие просьбу, которая исходила от его же собственного семейства, приглядывать за шалопаем — смиряли его, применяя уже угрозу побоев[66].
Итак, с годами из драчливого гадкого утенка вырос прекрасный лебедь военно-морского искусства.
В Средиземноморской экспедиции 1806–1807 годов Сенявин проявлял не только воинское искусство и отвагу, но и необыкновенное обаяние, легко завоевывавшее сердца младших командиров эскадры и православных единоверцев, с которыми адмирал вел переговоры. «Силу сенявинского обаяния испытали греки и славяне. Они видели в нем не только победоносного представителя дружественной страны: в долгой памяти народа запечатлелась личность, достойная поклонения. Сенявин принадлежал к тем, о ком песни пели и легенды слагали. Славянские песни, греческие легенды»[67]. К чувству национальной близости добавлялась симпатия, связанная с близостью религиозной: Сенявин являлся крепко верующим православным человеком, исполнял все церковные обряды; спасая в 1788 году во время большого шторма корабль «Преображение Господне», он призывал оробевших матросов уповать на помощь Божью, а на склоне лет смиренно завещал похоронить себя безо всяких почестей, положив во гроб в одном халате[68]. Иными словами, это был нефальшивый христианин, которому легко найти общий язык с иными нефальшивыми христианами.
К началу кампании в Архипелаге Сенявин имел за плечами колоссальный боевой опыт. Он участвовал в двух эскадренных баталиях с турками — при Фидониси (1788) и Калиакрии (1791), совершил удачный набег на Анатолийское побережье Османской державы (1788), захватил французскую крепость на острове Лефкос (1798), успешно командовал действиями русской эскадры против наполеоновской Франции в Адриатическом море (1806). Ну а прибыв с эскадрой в Эгейское море, вице-адмирал, как уже говорилось, захватил Тенедос и обратил турок в бегство при Дарданеллах.
Резюмируя: 19 июня русское воинство вел один из лучших адмиралов империи, настоящий морской волк со значительными боевыми заслугами в послужном списке.
Но все эти полезные черты — опыт, обаяние, храбрость — еще не рождают качество настоящего вождя. Оно присутствует в человеке от рождения, как дар Божий. Сенявин им обладал. И младшие командиры эскадры, безусловно, чувствовали это. На русской эскадре сложилось своего рода офицерское братство со своим королем Артуром во главе Круглого стола.
В кают-компании или на берегу во время совместной трапезы с подчиненными Дмитрий Николаевич, по отзыву современника, «казался быть окруженным собственным семейством. Беседа его была разнообразна и для всех приятна, каждый в ней участвовал, ибо он разговорами своими обращался к каждому, так что казалось, забывая себя, помнил только других... Когда же разговор переходил к России, взор его оживлялся; все слушали со вниманием, и казалось, только в сем случае опасно было противоречить его мнению»[69].
Весьма добросовестный биограф Сенявина Юрий Владимирович Давыдов много страниц посвятил тому, как адмирал вел себя в плавании с офицерами и матросами, как строил служебные отношения, какую заботу проявлял к сбережению своих людей... Вот его оценка, и лучше слов Давыдова трудно что-либо сказать о флотоводце того времени: «На кораблях происходили регулярные ученья — артиллерийские и ружейные. Кроме того, Сенявин принял гигиенические меры: ежедневное проветривание трюмов, ежедневное окуривание пороховым дымом и мытье уксусом помещений и отсеков. Он настрого запретил матросам спать в волглом белье. Он пользовался всякой возможностью освежить запасы пресной воды и провизии. Судовая скученность, бочки цветущей воды, мясо, тронутое гнилью, недостаток витаминов и избыток насекомых и крыс — все это губило экипажи на тогдашних флотах; мор был хуже сражений. На эскадре Дмитрия Николаевича ничего подобного не случилось. Современник отметил, что ни на одном корабле во все время кампании не возникало никаких заразных болезней "благодаря крайнему старанию главнокомандующего"»[70]. Другой биограф Сенявина также высказывается в превосходных тонах: «Сенявин не добивался слепого повиновения путем строгих взысканий, а сумел так поставить дело, что и офицеры, и команда любили своего начальника, действовали под влиянием высоких побуждений — чувства чести и долга»[71].
Один из младших офицеров эскадры, Владимир Броневский, оставил воспоминания, и по ним видно, сколь внимателен был Сенявин к своим подчиненным.
Однажды простой солдат Иван Ефимов получил от командующего неприятельскими силами французов Мармона 100 золотых наполеондоров как награду за то, что выкупил у турок за 13 червонцев французского офицера, коему те собирались отрезать голову. Ефимов отсчитал свои 13 червонцев, прочее же забирать отказался. Тогда Сенявин заменил отвергнутые наполеондоры на российскую золотую монету, добавил своих денег и сказал: «Возьми, не французский генерал, а я тебе дарю; ты делаешь честь русскому имени», — а сверх того пожаловал солдату унтер-офицерский чин. В другом случае Сенявин оплатил долг врачу, излечившему Броневского от тяжелой раны, которую тот получил при обороне русской базы на острове Тенедос. Дав денег, Дмитрий Николаевич счел это недостаточным и подарил лекарю перстень с бриллиантом. Восхищенный доктор сейчас же попросился на российскую службу. Адмирал принял его. «Такими средствами, — пишет Броневский, — Дмитрий Николаевич приобрел любовь от своих подчиненных, и сия любовь, нелегко приобретаемая, вопреки превратности случаев, сохранит ему то уважение, которое заслужил он делами добрыми и заслугами знаменитыми. Внимание к подчиненным, всегда готовая от него помощь... никогда не истребятся из памяти всех, имевших честь и счастье служить под его начальством»[72].
Слова Броневского подтверждаются архивными документами. Так, бумаги доносят до наших дней отголоски «английского скандала», разразившегося на Корфу летом 1806 года. Столкнувшись на улице с помощником столоначальника Прохоровым, находившимся у Сенявина при «хозяйственной части», английский консул Карк ударил его по лицу. Прохоров потребовал «за обиду удовлетворения». Англичанин
