Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер
Тут и Фимка увидел дворника. Дяконеско же не сразу понял, что рассматривают два пацана, что за странная палка в руках у одного из них. А когда понял, малолетние преступники уже пустились наутек. Мгновенно рассвирепев, дворник погнался за воришками с метлой наперевес.
— Oh, bastarzi mici!{4} — орал дворник по-румынски и добавлял по-украински: — Ось я вам ноги повисмикую, виблядки!
Фимка и Саня неслись со всех ног, причем Фимка не выпускал из рук саблю и даже ухитрялся ею вертеть над головой на манер легендарного Чапая из фильма, виденного, кстати, в том же «Жовтне», в зале повторного фильма.
Добежав до деревянного навеса над качелями, они, не сговариваясь, порскнули в разные стороны.
Дворник, ни секунды не раздумывая, погнался за Фимкой. Саня остановился, чтобы перевести дух. Фимка же, добежав до глухого угла двора, растерянно и затравленно оглянулся на Дяконеско, приближавшегося к нему уже не бегом, а шагом, с метлой наперевес. Фимка робко поднял саблю, прикрываясь ею. Он, скорее всего, даже не отдавал себе отчета в этом движении. И вряд ли ему удалось бы отбить метлу.
Но тут случилось странное.
Дворник вдруг отбросил метлу и подхватил валявшуюся на земле деревянную шпагу — из отходов мушкетерских увлечений двора. Фимка от неожиданности опустил саблю.
Дворник вдруг преобразился. Щелкнул стоптанными каблуками, учтиво склонил голову и торжественно отсалютовал опешившему мальчишке деревяшкой.
— Te rog, prietene. Sa incepem!{5} — сказал дворник Дяконеско и широким жестом отбросил в сторону серую кепку. Кепка, завертевшись колесом, пролетела довольно далеко и шлепнулась в пыль, аккурат к ногам остановившегося Сани.
Дяконеско, отсалютовав еще раз, встал в стойку фехтовальщика. Правая рука его была вытянута по направлению к противнику, левая — согнута в локте и приподнята. Чуть приседая и в то же время не двигаясь с места, он выжидательно смотрел на Фимку. Странно, несмотря на сильное опьянение, он почти не качался.
И Фимка, загипнотизированный странным поведением дворника, повиновался, тоже встал в стойку, старательно и неуверенно подражая Дяконеско. Тот слегка кивнул, словно одобряя действия Фимки, и сделал легкий, пробный выпад деревяшкой. Фимка отпрыгнул и попытался отбить выпад дворниковой саблей. Дворник снова кивнул и даже чуть улыбнулся, так что пегие вислые усы его встопорщились.
Саня остановился и осторожно приблизился к фехтовальщикам. Следом потянулись выросшие словно из-под земли дворовые мальчишки. Поначалу они привычно орали: «Diaconescu, vrei sa bei vodca? Diaconescu, a fugit dupa mine!» — но очень быстро замолчали.
Потому что зрелище поистине было фантастическим. Танец Фимки и дворника происходил в полной тишине, только стучали, сталкиваясь, стальная сабля и деревянная шпага.
Саня чувствовал, что дворник фехтовал мастерски, словно всю жизнь занимался только этим. Фимка же, будучи прирожденным артистом, очень быстро у него учился. С каждым разом его выпады становились все изящнее и смелее, а улыбка на темном сморщенном лице дворника — все шире и веселее.
Но вот, видимо решив, что достаточно круженья, Фимка азартно ткнул саблей в противника.
И в ту же минуту оказался разоруженным. Дворник сделал почти неуловимое движение своей жалкой деревяшкой — и сабля вдруг вылетела из Фимкиной руки, высоко взвилась в воздух и упала за десяток метров от места поединка.
Дворник тотчас припал на одно колено и изящно коснулся острием своей шпаги Фимкиной груди.
После этого он выпрямился и вновь отсалютовал Фимке.
Фимка растерянно скривился. Дворник же неторопливо подошел к упавшей сабле, поднял ее, приложился губами к эфесу. Осмотрелся по сторонам, увидел, что ножны держит в руках Саня, молча протянул руку. Саня послушно отдал ножны, дворник вложил в них саблю и неторопливо, не оглядываясь на молчавших зрителей, прошествовал в дворницкую.
Саня повернулся к Фимке. Фимка сидел на земле и плакал.
— Вставай, — сказал Саня. Фимка помотал головой. Саня пожал плечами и пошел домой.
Спустя примерно часа два, ближе к обеду, Фимка снова засвистел у Сани под окном.
— Выйди! — крикнул он.
Саня вышел.
— Ну?— спросил он.— Что случилось?
— Дяконеско кепку потерял,— ответил Фимка.— Можешь ему отнести? — И он протянул Сане дворницкую кепку, которую Дяконеско перед поединком отшвырнул картинным жестом.
— А ты почему не отдашь? спросил Саня, не прикасаясь к кепке.
Фимка отвернулся.
— Не могу, ответил он хмуро.— Ну, не хочу.
Саня пожал плечами. Конечно, ему было боязно идти к пьяному дворнику (а дворник был пьян всегда). Но вдруг он почувствовал, что это совсем не тот страх, который постоянно одолевал его перед рискованными эскападами, вовсе нет! Более того: боязливое чувство исчезло, зато возник непонятный ему самому жгучий интерес к странному дворнику.
— Ладно, — сказал Саня. — Давай.
— На, — Фимка обрадовался. — Бери. Не бойся, его нет дома. Я видел, как он ушел. Дверь не запер.
Войдя в дворницкую, Саня вновь ощутил густую тяжелую вонь перегара, к которому примешивались ароматы чеснока и застарелой сырости. Его затошнило, но, преодолевая отвращение, он сделал несколько шагов, намереваясь поскорее бросить злосчастную кепку на стол или на узкую койку с никелированными шарами, стоявшую в углу и небрежно покрытую серо-синим одеялом без пододеяльника. Любопытство растворилось в спертом воздухе дворницкой.
И тут он вновь увидел давешнюю саблю. Она висела на стене. А рядом с саблей, на той же стене, увидел он большую фотографию, наклеенную на толстый картон. Неровно обрезанный, картон был прибит к стене кривыми гвоздиками, по углам.
К фотографии был приколот засохший букетик, такой старый, что невозможно было определить ни цвет его, ни первоначальную форму.
Но вовсе не бывшие цветы заинтересовали Саню. Заинтересовала его сама фотография. Когда-то фотография была цветной, но теперь выцвела так, что блеклые цвета скорее угадывались, чем различались.
А изображала она молодую пару. Женщина была очень красива, в белом платье с широкой складчатой юбкой, с букетом алых роз и в широкополой шляпе.
Мужчина был военным, но Саня не понял, какой армии. Во всяком случае, не советской. Не было в советской армии таких красных курток, обшитых золотыми галунами, с витыми шнурами на груди. И поясов таких светлых, шитых, по-видимому, золотом, тоже не было. И не писали на советских погонах букву «С», а тем более не носили в советской армии черных фуражек с лакированным козырьком, золотым кантом и непонятной кокардой, посреди которой тоже была нашита буква «С»{6}.
