Старость - Симона де Бовуар
В 1823 году он написал стихотворение{130} «Délie» для любимой им и любившей его женщины:
Я имя приобрел, равно как славы бремя.
Им не омолодить того, что стерло время.
Он считал себя слишком старым, чтобы женщина могла полюбить его ради него самого. Когда ему было 62 года, в него влюбилась шестнадцатилетняя девушка, и он оттолкнул ее: «Никогда мне не было настолько стыдно: внушать некое чувство привязанности в моем возрасте казалось мне настоящим издевательством; чем больше я мог бы быть польщен этой странностью, тем глубже я был унижен ею, ибо справедливо воспринимал ее как насмешку». Смысл этого отказа он объяснил в сочинении, получившем название «Любовь и старость»[250].
Он не покинул политическую жизнь. Ему казалось, что его ожидает важная роль: отдав свое перо на службу легитимистам, он надеялся свергнуть Луи-Филиппа. Он писал «мемуары» и «открытые письма». Он примкнул к партии герцогини Беррийской, за что был арестован и заключен в тюрьму; однако вскоре дело было прекращено и его отпустили. В «Меморандуме о заточении герцогини» он провозгласил: «Мадам, ваш сын — мой король». Его предали суду на следующий же день после того, как герцогиня публично призналась, что тайно вышла замуж в Италии. Его оправдали. Герцогиня умоляла его отправиться в Прагу, к королевской семье в изгнании, чтобы защищать ее честь: она хотела сохранить титул французской принцессы и право на свое имя. Шатобриан согласился выполнить это поручение. Он добился того, что за ней оставили титул. Затем он поехал в Венецию на встречу с герцогиней, которая вновь послала его в Прагу: теперь она добивалась, чтобы Карл X официально объявил о совершеннолетии ее сына. Шатобриан исполнил и это поручение. К бывшему королю он испытывал смешанные чувства: как человек он вызывал у него сочувствие, но как монарх — ранил.
Он выражал крайнее презрение к своей эпохе: «Мелочность людей и дел в 1831–1832 годах», — пишет он в своих заметках. Как никогда прежде, он заявлял о своем разочаровании. В письме к своей подруге Гортензии Алларт он пишет: «Власть и любовь — всё мне безразлично, всё мне в тягость… Я видел век более великий, и карлики, плещущиеся ныне в литературе и политике, не вызывают у меня ни малейшего отклика». А в июне 1834 года в письме к другу он замечает: «Я всё тот же, каким вы меня знали: без веры, без надежды, и в наши дни мне с трудом удается сохранить хоть крупицу милосердия. Общество гибнет — и не возродится». В том же году он публикует эссе «Будущее мира», в котором предрекает гибель цивилизации.
Поражение легитимистов к тому времени уже было свершившимся фактом, но он продолжал писать против Луи-Филиппа. Такая позиция обеспечивала ему симпатии во всех лагерях оппозиции: среди легитимистов, республиканцев, бонапартистов. Особенно тесными были его отношения с Арманом Каррелем: он навещал его в тюрьме Сент-Пелажи, провожал его в последний путь. Но многие из этих альянсов распадались так же стремительно, как и возникали. В 1835 году он выступил в защиту свободы печати, написав письмо в газету La Quotidienne; тем не менее закон, запрещавший нападки на королевскую власть, был принят. В том же году его постигла и литературная неудача: его трагедия «Моисей» вызвала лишь насмешки публики и продержалась на сцене всего пять представлений.
Физически он уже сильно сдал. Ламенне писал в 1834 году: «Я не видел его десять лет. Я нашел его удивительно постаревшим и изменившимся: впалый рот, нос, заострившийся и сморщенный, как у мертвеца, глаза, глубоко запавшие в орбиты». Он чувствовал себя потерянным в мире, который перестал быть его. С горечью он писал: «Старики прежних времен были менее несчастны: чуждые молодежи, они не были чужими для общества. Теперь же тот, кто плетется в хвосте века, видел смерти не только людей — он видел, как гибли идеи: принципы, нравы, события, удовольствия, страдания, чувства — ничто уже не похоже на то, что он знал. Он — существо иного рода среди человеческого рода, в окружении которого доживает свои дни». Ни один пожилой человек не выражал столь откровенно своей ненависти к молодости. Во второй части «Любви и старости» он вкладывает в уста постаревшего Рене такие слова: «Зрелище счастья нового поколения, восстающего вокруг меня, наполняло меня приступами черной зависти; если бы я мог уничтожить его — я бы это сделал, в порыве отмщения и отчаяния». Ослепленный своим озлоблением, он заявил в письме 1834 года, что литература во Франции окончательно умерла.
Он отказался от пожизненной пенсии пэра, которую ему предложил Карл X, и остро нуждался в деньгах. В 1836 году он решился продать «Замогильные записки» по подписке через паевое общество. Тогда он зажил безбедно в доме на улице Бак, неподалеку от мадам Рекамье. Уже давно он не любил ее как женщину. Она же — вероятно, так и не став его любовницей[251] — страстно его любила. Между ними была глубокая и очень интимная дружба. Его жизнь стала размеренной: он вставал в шесть утра, завтракал с женой, потом до полудня работал с секретарями. После обеда шел к мадам Рекамье. Эмоциональная жизнь его была безрадостной. Разногласия между ним и мадам де Шатобриан порой накалялись так, что оборачивались ненавистью. С 1835 года мадам Рекамье стала часто болеть: невралгия почти полностью лишила ее дара речи. Об обществе и нечего было думать. Иногда Жюльетта собирала друзей: начиная с 1834 года он читал им фрагменты «Замогильных записок». Но сам он практически не принимал приглашений: «Я уже не принадлежу этому миру», — говорил он. Чувство изгнания было в нем особенно резким: «И вот я, зритель, сижу в пустом зале — ложи покинуты, огни погашены; я один остался от своего
