Старость - Симона де Бовуар
Мой стих кровавый, пламенный и горький
…Есть рвота Господа на ваш позорный срам.
В 1877 году он написал «Историю одного преступления», но в 1878-м, после приступа, ему пришлось прекратить работу; сборники, которые стали издавать его ученики, содержали в основном уже старые стихи. С этого года, как отметила мадам Альфонс Доде, «начался как бы спуск — сначала в здоровье, а затем в рассудке доброго старика».
Сразу после 28 июня его перевезли на Гернси; рассказывали, что «по вечерам в красной гостиной на него порой накатывала смертельная тоска: он опирался лбом на руки, сложенные на камине, и, стоя с поникшей головой, подолгу оставался неподвижным». Жюльетта, истерзанная ревностью, мучила его — да так, что одним августовским вечером он не выдержал и разревелся. Всю жизнь он был экономным, но в то же время необычайно щедрым. Постепенно в нем проявлялась скупость. Завороженный баснословными по тем временам доходами, которые приносили ему книги, он заставлял Жюльетту добиваться у него даже самых скромных сумм. И всё же ему довелось испытать большие радости. Его семьдесят девятый день рождения отмечался как национальный праздник: под его окнами прошли 600 000 человек; в его честь была воздвигнута триумфальная арка. Вскоре авеню д’Эйло переименовали в авеню Виктора Гюго, и 14 июля состоялось новое торжественное шествие в его честь. Даже буржуазия смирилась с его славой: коммунаров наконец амнистировали. Через несколько дней после дня рождения, когда он вошел в сенат, вся ассамблея встала и приветствовала его аплодисментами. Он встречал эти почести со слезами счастья. В отличие от Андерсена, которого терзали детские обиды, или Толстого, раздираемого непримиримыми внутренними противоречиями, он пребывал в полном согласии с самим собой. Этот апофеоз — встречу мощной старости с триумфом — он задумал с самого начала; вся его жизнь вела к нему: теперь он испытывал полное удовлетворение от достигнутого.
Он пережил Жюльетту; ее смерть глубоко его потрясла, и он сам стал желать смерти: «Что мне делать до тех пор, пока я не умру?»
И еще: «В моей жизни столько утрат, что для праздников в ней больше не осталось места».
Он был физически ослаблен и надломлен. Наполовину глухой, молчаливый, с испуганным взглядом, он полностью перестал работать. Вставал в полдень, и вся его жизнь теперь свелась почти к вегетативному существованию. Камиль Сен-Санс писал: «Увы! Ничто не остановит времени, и этот великий ум начинает подавать признаки помутнения». Тем не менее он спокойно принимал мысль о приближении смерти. Внук вспоминал: «Он говорил с нами о близкой смерти с такой мирной безмятежностью, что никогда не внушал нам страшного образа умирания».
Он был пресыщен славой. «Пора мне освободить место в этом мире», — сказал он однажды. Он верил в бессмертие. В 1860 году он написал: «Я верю в Бога, я верю в душу». Умереть — значило встретиться с Богом, а значит, с самим собой в другом облике; он ожидал этой встречи с радостным любопытством. Он говорил одной из подруг: «Я стар, я скоро умру. Я увижу Бога. Увидеть Бога! Говорить с Ним! Какая великая вещь! Что я Ему скажу? Я часто думаю об этом. Я готовлюсь к этому». Он не спрашивал себя о том, что скажет ему Бог. Он умер в возрасте 83 лет, не приняв приглашения исповедаться у священника.
* * *
Для пожилого человека великая удача — оставаться до самой смерти вовлеченным в свои дела. Но бывает, что с годами он теряет к ним интерес, а потому находит в них всё меньше радости. Приведу два примера людей, которые до конца сохранили творческую силу, но всё же умерли разочарованными: Микеланджело и Верди.
Микеланджело, можно сказать, был болен с рождения. С возрастом и под гнетом забот его здоровье окончательно подорвалось. Старость обернулась для него бесконечной борьбой — и с людьми, и с собственным телом, изнуренным тревогами. Когда папой стал Павел III, Микеланджело уже 30 лет работал над гробницей Юлия II — грандиозным проектом: для огромного мавзолея он создал или наметил десять статуй, но нежелание самого Юлия II и его наследников не позволило ему довести дело до конца. Павел III потребовал, чтобы он полностью посвятил себя созданию «Страшного суда» на стене Сикстинской капеллы. Ему пришлось уступить. Он мало ел и спал, страдал от головокружений; в 1540 или 1541 году он упал с лесов и тяжело повредил ногу. Ему было 65. Когда «Суд» был торжественно открыт 25 декабря 1541 года, он принес художнику величайшую славу — но одновременно вызвал бурную критику за непристойность. Вскоре папа Павел III потребовал, чтобы он расписал фресками Паолинскую капеллу; Микеланджело жаловался на изнурительную усталость, которую вызывала у него эта работа: «Фреска не для старости», — говорил он. Он сталкивался и с финансовыми трудностями: наследники Юлия II обвиняли его в том, что он растратил состояние, работая над мавзолеем, и требовали возмещения. Папа убеждал его не заботиться об этом и целиком отдаться живописи. «Но пишут не руками, а головой, — отвечал Микеланджело. — Кто не владеет своими мыслями, тот бесчестит себя; вот почему я ничего путного не могу сделать, пока ум мой терзают эти заботы». Он чувствовал себя старым, больным, боялся смерти. Но в этой трудной жизни его поддерживали крепкие дружеские связи. Я уже упоминала Кавальери, с которым он познакомился в 57 лет —, тот же был ему беззаветно предан до последнего вздоха. С большой нежностью он относился к своему ученику Урбино, который работал с ним над росписью Паолинской капеллы и стал для него надежной опорой в старости. У него было немало других учеников и друзей. Но особенно важен для него был умственный союз с Витторией Колонной, с которой он познакомился в 63 года, когда ей было 46. Она была некрасивой женщиной, и он считал ее «великим другом». Он высоко ценил ее суждения об искусстве. В их разговорах и письмах постоянно возвращалась тема, которая глубоко волновала их обоих: реформа церкви. Смерть Виттории стала для него тяжелым ударом: «Она меня очень любила, и я отвечал ей не меньшей привязанностью».
В 1544 году он настолько тяжело заболел, что летальный исход, казалось, был неминуем: он поблагодарил своего врача Риччо за то, что тот «вырвал его из объятий смерти». В 1545 году ему пришлось окончательно отказаться от замысла гробницы Юлия II в том виде, в каком он его мечтал осуществить: проект был сведен на нет, и в одном из углов церкви Сан-Пьетро-ин-Винколи от него осталась лишь статуя Моисея — единственное, что несет на себе след его гения. Продолжая работать над фресками, заказанными папой, он занялся
