Любимая еда русских писателей - Алексей Геннадиевич Митрофанов
Приемная дочь Айседоры Дункан вспоминала: «Они подавали к столу украшенные гербами, чеканкой и гравировкой серебряные тарелки и угощали такими блюдами, как картофель, жаренный в масле (соте), картофель „Новый мост“, суфле, картофель „Лионский“, картофель „Булочник“, крестьянский, жаренный в духовке, отваренный на пару, пюре на козьем молоке, взбитое, винегрет и т. д. и т. п. А когда их профессиональные умственные способности полностью истощались от придумывания новых способов, они приносили к столу на тяжелых, аристократических серебряных блюдах картошку в мундире!»
Иногда к картошке присоединялись консервированные супы и какие-то подозрительные мармелады. Это уже было пиршество.
Правда, со временем дело наладилось. И Мариенгоф описывал совсем другую трапезу: «Садимся, бывало, ужинать. Изадора выпивает большую граненую рюмку ледяной водки и закусывает килькой. Потом выпивает вторую рюмку и с аппетитом заедает холодной бараниной, старательно прожевывая большие толстые куски».
Кроме того, в есенинском меню того периода присутствовали рябчики и глухари, моченая брусника, ромовые бабы и мороженое.
Водки, впрочем, хватало всегда. Для Сергея Александровича это было важно.
Похождения пьяного поэта
В 1922 году поэт писал другу Мариенгофу из бельгийского города Остенде: «От изобилия вин в сих краях я бросил пить и тяну только сельтер».
Вообще, поездка по Европе и Америке – своего рода подарок Айседоры Дункан – оказалась неудачной. Внешне все было прекрасно. Приемы на высочайшем уровне, роскошные отели, щедрый стол. Мэри Дести, подруга Дункан, описывала одно из берлинских застолий: «Подали обед, и мне показалось, что мы съели столько, сколько хватило бы, чтобы несколько недель кормить полк. Но это была только запевка к настоящему пиру… Суп, рыба, пожарские котлеты и прочие блюда следовали одно за другим с соответствующими винами. Несколько гостей уже начали сползать со стульев».
Но Есенин постоянно напивался и скандалил, стаскивал со столов скатерти вместе с изысканными блюдами и винами. Айседора закатывала истерики. А бывало, сама напивалась. Водку она пила уже не из рюмок, а исключительно из стаканов. Научилась в России.
В результате конфликты с властями, непредвиденные расходы, скверное самочувствие и настроение. Правда, на некоторое время Сергей Александрович действительно перестал пить.
Но, вернувшись в СССР, он произвел на того же Анатолия Мариенгофа более чем удручающее впечатление: «Есенин опьянел после первого стакана вина. Тяжело и мрачно скандалил: кого-то ударил, матерщинил, бил посуду, ронял столы, рвал и расшвыривал червонцы. Смотрел на меня мутными невидящими глазами и не узнавал».
Время от времени поэт придумывал различные уловки. Например, никому не давал пить пиво из своей бутылке. Ему казалось, что если из нее кто-нибудь отопьет, то ему будет сложно вести твердый счет.
Конечно, это не спасало.
И снова похождения пьяного поэта
Тетушка Галины Бениславской, бывшей одно время возлюбленной Есенина, писала своей племяннице: «Ездила в Москву моя знакомая и повезла тебе подушечку… Там была какая-то Катя Есенина, по-видимому родственница известного пьяницы, и этот последний тоже был в комнате твоей. Фу, какое омерзенье, что у тебя бывают люди из купеческой среды, пьяницы».
Тетушка пыталась соблюсти некую объективность, даже посетила выступление Есенина. Но вышло только хуже: «За 25 копеек кто-то мне предложил пойти послушать пьяного стихотворца. Я пошла и услыхала, как пьяный человек плевался во всех, ругал Ахматову, Тургенева, хвастал своими победами над женщинами (мол, легкость побед мне не доставляет удовольствия) и, конечно, осуждал хороших женщин. Пьяница кого-нибудь еще осуждает!».
Сергея Александровича постоянно арестовывали. К примеру, как-то раз в 1923 году он сидел в пивной с приятелями – Ганиным, Клычковым и Орешиным. А за соседним столиком пребывал в одиночестве некто Марк Роткин. Скучающий Марк Роткин стал прислушиваться к разговору четырех поэтов, а Сергею Александровичу это не понравилось.
– Плесните ему пива в ухо, – во крикнул Есенин.
Этот призыв, в свою очередь, не понравился Роткину. Он сходил за милиционерами и заявил, что бунтари-поэты обсуждали тут новую власть, притом не в самых лестных выражениях.
Даже когда зимой 1923—1924 годов Есенин лежал в нервной лечебнице, он все равно умудрялся дать всем дрозда. Попал пьяный в милицию. Протокол сообщал: «Допрошенный по сему делу, по вытрезвлении, неизвестный назвался гражданином Есениным Сергеем Александровичем, проживающим в санатории для нервнобольных, Полянка, дом 52: „Виновным себя ни в чем не признаю. Я вышел из санатория, встретился с приятелями, задержался и опоздал в санаторий, решил пойти в кафе, где немного выпил и с тех пор ничего не помню, что я делал и где был“».
В действительности он сначала подрался с посетителями, а когда прибыли дворники и милиция, набил физиономии милиционерам и дворникам.
Непросто складывались у Сергея Александровича отношения с алкоголем.
Незадачливый ресторатор
При всем при том Сергей Есенин на протяжении четырех лет был ресторатором. Правда, у него и в этом деле все шло через пень-колоду. В 1920 году Сергей Александрович открыл «столовую». Так заведение фигурировало в документах. В действительности это было кафе имажинистов под названием «Стойло Пегаса». Находилось оно на Тверской, рядом с Тверским бульваром.
Здесь проходили всевозможные концерты, чтения стихов, литературоведческие лекции и прочие культурные мероприятия. Но и кормили, и поили тоже.
Есенин был радушен. Любил потчевать гостей. Поэтесса Надежда Давыдовна Вольпин писала: «В „Стойле Пегаса“ идет застолье. Вино, салаты, мясные блюда. Сергей ревниво следит, чтобы я „за разговором не забывала о еде“. Но сам едва притрагивается к закускам».
Увы, не все ценили эту щедрость. Анна Гавриловна Назарова, редактор, вспоминала: «Я хорошо помню это стадо, врывавшееся на Никитскую часов около 2-х – 3-х дня и тянувшее „Сергея“ обедать. Все гуртом шли обедать в „Стойло“. Просили пива, потом вино. Каждый заказывал, что хотел, и счет Есенина в один вечер вырастал до того, что надо было неделю не брать денег, чтоб погасить его. Напоив С. Е., наевшись сами, они, более крепкие и здоровые, оставляли невменяемого С. А. где попало и уходили от него».
Действительно, Есенин напивался быстро, часто раньше всех. Бывало так, что собутыльники-поэты, чтобы он им не мешался, запирали хозяина «Стойла» в холодном подвале и продолжали пировать за его счет. Сергей Александрович потом лечился не только от похмелья, но и от простуды.
А в 1924 году «Стойло Пегаса» прогорело окончательно.
Иван Крылов: кулебяка и моченья
Тридцать блинов толщиной с палец
Самым знаменитым русским едоком был баснописец Иван Андреевич Крылов. Его округлое туловище весьма органично смотрелось за обильным столом. Одна из современниц вспоминала о нем: «Вся фигура походила на тушу, и я с трепетом смотрела всегда на кресло, когда грузно вваливался он в него».
А Федор Солнцев, художник, писал: ««Крылов являлся к Олениным около 4-х часов, когда обыкновенно подавали обед… Между прочим, подавались полугречневые блины, величиною в тарелку и толщиною в палец. Таких блинов, обыкновенно с икрою, Иван Андреевич съедал вприсест до тридцати штук».
Но каким бы богатым тот стол ни казался, специально для Крылова предусматривали какой-нибудь особый специалитет. А случалось так, что вместе с баснописцем в гости прибывал его любимый повар – Федосеич из Английского клуба. И, пока все обедают, готовил на хозяйской кухне еще пару блюд – специально для писателя.
Крылов говорил: «Для Федосеича трудов место всегда найдется, а если бы и не нашлось, то и в проходе постоять можно».
Чиновник Александр Михайлович Тургенев, предвкушая визит баснописца, запасался его любимыми «моченьями» – мочеными фруктами, овощами и ягодами. Кстати, яблоки Иван Андреевич проглатывал целиком. Радовался при этом как ребенок. Приговаривал: «Моченое царство, Нептуново царство!».
А поглощая жареную индейку, говорил: «Жар-птица! У самых уст любезный хруст… Ну и поджарила Александра Егоровна! Точно кожицу отдельно и индейку отдельно жарила. Искусница! Искусница!»»
На похвалу писатель не скупился.
В другой раз рассыпался в комплиментах: «Александра-то Егоровна какова! Недаром в Москве жила: ведь у нас здесь такого расстегая никто не смастерит – и ни одной
