Моя московская миссия. Воспоминания руководителя национальной делегации в СССР о мирных переговорах двух стран после Зимней войны 1939–1941 - Юхо Кусти Паасикиви

касались всего, что представляло нас в невыгодном свете. Это активно обсуждалось в дипломатических кругах в Москве, и общее мнение было таково, что это была спланированная кампания против нашей страны. В силу своей деликатности дипломаты не говорили мне прямо, что они думают, но мой самый близкий друг в дипломатическом корпусе, посланник Ассарссон, все время держал меня в курсе событий. Еще в июне, когда были оккупированы страны Балтии, появились слухи о судьбе Финляндии и намерениях Советского Союза, достигшие пика в июле и августе. Дипломаты не испытывали неприязни к Финляндии, а, наоборот, проявили к нам самую горячую симпатию. Но поскольку дипломаты обязаны информировать свои правительства, эти отчеты неизбежно содержали и сплетни.

В это же время в мировой прессе появились первые тревожные слухи о Финляндии. Уже в июньские дни, когда были оккупированы Прибалтийские страны, во французской, английской и американской прессе циркулировали тревожные сообщения о надвигающейся опасности, угрожающей Финляндии, даже сообщалось, что Советский Союз уже перешел в наступление. В июле эти сообщения получили новый импульс: в нескольких телеграммах из Юнайтед Пресс в Стокгольме сообщалось, что Советский Союз потребовал разоружить финскую армию. Эти сообщения комментировались в крупнейших мировых газетах, в том числе американских, а также в радиопередачах в весьма мрачном для Финляндии тоне. Повсюду, даже в официальных кругах, распространилась идея, что Финляндию ждут плохие времена. Немецкий посол граф фон дер Шуленбург во время моего визита к нему в начале августа сообщил мне, что в тот же день он получил запрос от своего правительства относительно смысла нападок в «Правде» и «Известиях». Он сказал, что был удивлен и обеспокоен выступлениями этих газет, но не может объяснить, что все это означает. «Здесь так трудно понять намерения русских».

15 июля 1940 года я отправил в Хельсинки следующую телеграмму: «Сегодня в „Правде” снова сообщение о тяжелом положении рабочих в Финляндии. Оно основано частично на неизвестном мне шведском источнике, частично на том, что написала „Суомен Сосиалидемокраатти“. Иностранные дипломаты, встревоженные подобными сообщениями, считают, что они свидетельствуют о подготовке к возможным мерам, поскольку здесь ничего не публикуется без умысла. Хотя я сам не столь пессимистичен, но не могу скрыть беспокойства, которое тем более велико, что, несмотря на все наши усилия, никакая наша добрая воля не поможет нам ликвидировать последствия нашей несчастной войны. В Финляндии сохраняется значительное недовольство, которое создает почву для восприятия внешнего влияния. В качестве позитивной меры я хотел бы предложить по возможности избегать у нас подобных негативных газетных публикаций и недовольства, служащего основой для них, если это, конечно, возможно».

Для меня, находившегося в центре событий, все это, конечно, было тяжким бременем. У меня не было никаких иллюзий относительно политики великих держав и, ввиду недавних событий, никаких иллюзий относительно политики Советского Союза. Мы не могли рассчитывать на чью-либо помощь. Но где же единство времен Зимней войны?

Из моего письма министру иностранных дел от 22 июля 1940 года:

«Я слышал, что в Финляндии растет недовольство и что послевоенная депрессия становится все более заметной. Я не знаю точно, что происходит в стране, но я этого опасался и указал на это в своей телеграмме от 15 июля. Судьба стран Балтии заставляла меня день и ночь размышлять о нашей серьезной ситуации. Вопрос в том, как нам остановить недовольство, чтобы пережить следующий период и следующие несколько лет. Особенно я боюсь приближающейся зимы. Почти ежедневно русские газеты сообщают о тяжелом положении Финляндии. Сегодня в „Правде“ очередная заметка о „продовольственных трудностях в Финляндии“.

Наша политическая ситуация изменилась, поскольку у нас больше нет возможности, как когда-то, как у суверенного государства давать отпор коммунистам, издавая строгие правовые предписания, если их деятельность примет более широкие масштабы. Отсюда я не могу судить, что необходимо сделать, чтобы все, кто может внести вклад в поддержание нашего общественного порядка и укрепление нашей устойчивости, осознали свою ответственность, чтобы они продемонстрировали энергию и готовность идти на жертвы. Насколько я могу судить, этот вопрос скоро станет самым важным. Есть опасность, что после присоединения стран Балтии мы станем следующими, кто окажется в центре внимания русской политики, и тогда все будет зависеть от внутренней прочности нашего народа».

В начале августа я докладывал, что «Правда» вновь сообщила о беспорядках в Хельсинки, Тампере и других городах, связанных с Обществом мира и дружбы, и телеграфировал: «Я очень озабочен этими событиями, особенно с учетом вчерашней речи Молотова. По-моему, это движение можно победить и нейтрализовать духовными силами, которые следовало бы немедленно организовать».

6 августа я сообщил о новых статьях «Правды» о «преследовании Общества мира и дружбы…» и убийстве одного из его членов и добавил: «Если это правда, то это прискорбно и опасно. Я опасаюсь, что за этими постоянно повторяющимися статьями скрываются злые намерения против нас. Я повторяю, что мы должны попытаться преодолеть опасное влияние, мобилизовав наши интеллектуальные силы». 9 августа я смог сообщить, что это был первый день за долгое время, когда ТАСС не передал никаких новых сообщений из Финляндии. Но поскольку в тот же день я получил сообщение из Хельсинки о демонстрациях в Турку, связанных с Обществом мира и дружбы, то добавил: «Этот вопрос вызывает беспокойство. Если дела пойдут так и дальше, нам придется считаться с опасностью советской интервенции». И я повторил то, что написал в своем вышеупомянутом письме министру иностранных дел Виттингу.

У нас в течение всего времени независимости считали, что Германия заинтересована в независимости Финляндии. В августе 1939 года Германия заключила с Советским Союзом известный пакт о дружбе и ненападении. Весной и летом 1940 года не наблюдалось никаких признаков охлаждения этого «брака по расчету». Оба партнера рассчитывали на этот пакт, чтобы собрать как можно больше добычи. Мы не ожидали никакой военной поддержки от Германии. Однако надеялись на какую-то дипломатическую или моральную поддержку, пусть даже и небольшую. Во время Зимней войны Германия заняла решительно нейтральную, даже слишком сдержанную позицию. В какой степени августовский пакт содержал какие-либо секретные положения, касающиеся Финляндии, мы точно не знали. Немцы если вступали в разговор на эту тему, то заверяли, что в договоре ничего не говорится о Финляндии. Но с разных сторон поступала иная информация. Например, я слышал из русского источника в Москве, что Финляндия осталась в сфере интересов Советского Союза. Тщательно обдумав это, я 15 июля телеграфировал в Хельсинки: «Далее следует попытаться каким-то образом выяснить, включила ли Германия в августовском договоре Финляндию в зону влияния Советского Союза или же она заинтересована в нас. Последний важный вопрос прояснить здесь не представляется возможным, это