Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
«Школьные учителя не раз жаловались мне на Майечкино поведение, – рассказывала Суламифь. – Возникали конфликты, из-за которых её довольно часто выгоняли из класса. На первых же уроках Гердт проявилась конфликтность Майиного характера. При её таланте ей многое давалось легко и от этого бывало скучновато. Скажем, всех просят встать в первую позицию, все стоят, Майя – нет.
Гердт: “Майя, в чём дело?”
Майя: “И не стыдно вам мучить детей, Елизавета Павловна! Разве выворотно так долго простоишь?”
…Разучивается балетный а ля’згонд, и Гердт просит не поднимать ногу высоко, сначала надо правильно поставить корпус. Майя закидывает ногу выше головы.
Гердт: “Майечка, я же просила!”
Майя: “А я что, стою неправильно?”
Она стоит, должна признать Елизавета Павловна, абсолютно правильно, но другие эту позицию ещё не освоили. “Ну других и поправляйте, – дерзит Майя. – Ведь потом-то придётся поднимать ногу как можно выше”.
Бедная Гердт! Елизавета Павловна разрывалась между восхищением своей ученицей и возмущением, которое та у неё вызывала. “Если бы можно было поставить Майе отметку не пять, а шесть, я бы поставила ей шесть”, – порой признавалась мне Гердт. Но на другой же день: “Иду к директору. В школе останется кто-то один: или эта Плисецкая, или я”.
Обе остались. И за годы занятий с Гердт способная, но вздорная девочка превратилась в выдающуюся балерину».
У Гердт Майя Плисецкая прозанималась целых шесть лет. В балете – большой срок. И всё же. Как она возносила до небес Ваганову, так безжалостно пинала Гердт.
Нет, как человек она была, по словам Плисецкой, славной, незлобливой, доброрасположенной. Общаться с ней было невероятно интересно – она знала Рахманинова, Куприна, Карсавину, Коровина, даже Блока. Но школы балетной, классической дать не могла. И в этом Майя Михайловна была убеждена до конца своих дней. Вот так эмоционально это отложилось в её памяти. В конце концов, имела право и на такие оценки.
«Балет – это каторга, но с цветами», как всегда метафорично выражалась знаменитая Фаина Раневская. Эти слова часто любят повторять артисты балета.
Плисецкая – не любила. Хотя, наверное, как никто знала изнанку балета. И как даётся его красота. Может, потому, что кроме сцены ничего в жизни больше не существовало. И определить это «каторгой», даже «с цветами», душа не лежала. Иначе зачем же тогда всю жизнь до дна этой «каторге» посвящать.
А вот о цветах она могла говорить бесконечно.
Ещё с малолетства её невероятно влекло к ним. Ярким, ароматным. Она так и будет их делить на пахучие и не очень. И обожать всю жизнь, особенно пахучие. Одни из самых счастливых минут её жизни, когда она стояла на сцене Большого под этим невероятным цветопадом из всех ярусов и поднебесной галёрки, а из зала шла волна восторга такой невиданной силы, что казалось, старинные стены театра не выдержат.
Сколько бы ей ни подарили букетов, приезжая домой, в отель, всюду, где бы она ни остановилась, она не ложилась спать, пока не расставит по местам все букеты, не подрежет стебли. И они будут радовать долго-долго. Когда бы я ни пришёл в её квартиру на Тверской, там всегда было цветочное раздолье. И если она шла по улице и видела понравившиеся ей цветы, она их тут же покупала, даже если дома всё было заставлено букетами. Ей хотелось продлить эту радость. В детстве, будучи невероятно любопытным ребёнком, она даже пыталась узнать, откуда берёт начало красота цветка. И как любой ребёнок, начинала отрывать лепестки…
Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:
«В то лето мы жили на даче в Химках. По соседству с нами жила сестра известного танцовщика Мордкина. У неё в саду посажено было много роз. Майя очень любила срывать ещё не распустившиеся бутоны и руками раскрывать их. Соседка с сокрушением заметила пропажу бутонов, но никак не могла понять, куда они деваются. И вот однажды она увидела меж кустами то тут, то там мелькающую золотисто-рыжую голову. Она схватила Майю и, крепко держа на руках, понесла к выходу. Майя долго, с интересом смотрела на неё, потом с любопытством спросила, лёжа на её руках: “А что ты со мной будешь делать?”».
Кстати, один из новых сортов пионов потом так и назовут – «Майя Плисецкая». Его выведет в 1963 году сотрудница Ботанического сада МГУ Анастасия Сосновец. Пион бледно-розового, местами почти белого цвета. По форме напоминают пышную балетную пачку…
А в детстве стать балериной она не мечтала – её просто отдали в балет. Но придумывать себе красивую легенду Плисецкая не стала. Правда жизни сильнее преданий.
Глава третья
Великая родня. «Больше всего боюсь родственников»
– Чего вы боитесь больше всего? – спросили однажды Плисецкую во время сьёмок телефильма о ней.
– Родственников! – вырвалось у неё.
У участников съёмки от удивления поднялись брови. Настолько неожиданным для всех был выпаленный ответ. Но только не для самой Майи Михайловны.
С большой роднёй ей повезло в жизни, наверное, как никому другому. Но это был тяжёлый крест. Чехов, как известно, утешал: «Умей нести свой крест и веруй». Но «веруй» – это не про Майю Михайловну.
У неё как-то не складывались отношения с церковным миром. «Я верю в то, что чувствую. Не могу сказать, что верю в Бога, который на небе». Это ее слова. Сын Мариса Лиепы Андрис рассказал мне такую историю. Однажды балерина зашла в храм, не то чтобы помолиться, она не была истово верующей, просто захотелось побыть наедине с небесами. И вдруг у неё ни с того ни с сего полились слёзы, да так сильно, что она остановить их не могла. Растерялась, не понимала, что с ней происходит. Бросилась на выход, на солнце, на свет белый. На удивление, всё тут же прошло. Словно ничего и не было.
Больше она старалась не заходить в действующие храмы. И не вспоминать об этом.
Поэтому несла свой крест, доверяясь только себе. Ну и ещё Родиону Щедрину, которого избрала себе в спутники раз и навсегда.
Она была жёстким реалистом. Родню ведь не выбирают. Она даётся нам свыше, её или любят всем сердцем, или на дух не переносят, или просто не замечают. Майя так и жила.
У мамы было девять братьев и сестёр. У отца – два брата и две сестры. Классические большие еврейские семьи. Шумные и неопровержимо талантливые.
Ленинградскую двоюродную сестру Эрочку, из Плисецких, «свет мой в окошке», это её слова, обожала. Со знаменитой тёткой, примой Большого Суламифью Мессерер, отношения были сложными, к концу жизни они считали себя врагами. А часть близких оставались вообще неизвестными, настолько большой была родня. Но порой кто-то из них всё же давал о себе знать, когда она стала мировой звездой. Разумеется, с какой-нибудь просьбой. Сохранилось письмо некой Лифины Савельевны Плисецкой из Москвы. По её словам, их с Майей отцы были двоюродными братьями. И она якобы тоже очень похожа с Майей, все вокруг так и говорят об этом, но они никогда не встречались. Незнакомая Лифина просила помочь иммигрировать из Советского Союза. «Вас знают и любят во всём мире, никто не сможет отказать Вам!» Неизвестно, что ответила и ответила ли Плисецкая на это письмо.
Саму Плисецкую долгое время подозревали в том, что она уж точно готова сбежать на Запад, и не выпускали на заграничные гастроли театра. Но она не уехала. Как признавалась в наших разговорах, «сначала боялась того же КГБ, вдруг убьют, да и
