Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Вот как об этом писал, ссылаясь на архивный материал, Константин Грищинский, автор книги «Герои рядом с нами», изданной в Ленинграде ещё в 1982 году:
«27 июля 1941 года во время возвращения группы на свою территорию разведчикам пришлось вести ожесточённый бой. Противник окружил моряков, начал наступление. При приближении врага Плисецкий со своим помощником бросил 14 гранат, уничтожил до 20 вражеских солдат, создав панику, которую умело использовал для прорыва. В этом бою Володя Плисецкий был ранен в ногу.
Его отправили в Ленинград, в Центральный военно-морской госпиталь. В госпитале главстаршину Плисецкого навещали член военного совета флота и начальник разведки КБФ, собратья по мирной профессии. В палате, где он лежал, побывала и Клавдия Ивановна Шульженко. В клубе госпиталя её ансамбль давал для раненых небольшой концерт. Володя Плисецкий, поддерживаемый медсестрой, спустился в клуб. В программе ансамбля был номер, называвшийся “Трио Кастилио”, в нём должны были участвовать двое мужчин и женщина. Но в этот раз на сцену вышли только двое. “Товарищи моряки, – произносит Клавдия Шульженко, – артисты покажут вам лишь то, что можно показать без третьего партнёра. Третьего нет, потому что он сейчас среди вас, в этом зале раненый, как и вы, боролся с фашистами”. В клубе наступила тишина. Зрители оглядывались по сторонам. Наконец, скромняга Плисецкий встал, держа на весу обмотанную марлей ногу, и слегка поклонился. Давно не слышал клуб таких аплодисментов.
Много раз потом суровой осенью 1941 года Владимир Плисецкий попадал в опасное положение. Один раз ночью группа разведчиков вышла на лыжах к заливу. Когда рассеялась предрассветная мгла, показался вражеский берег. Командир подал знак. Все четверо, вытянув цепочку, направились к торосам, и в этот миг заговорила искусно замаскированная огневая. Свинец скосил двоих. Плисецкий и ещё один боец были ранены, но у них хватило сил уползти за торосы. Захватить разведчиков живыми врагам не удалось. Бойцы встретили фашистов гранатами, последние две гранаты оставили для себя. Взрывы прогремели почти одновременно. Это произошло 15 декабря 1941 года».
Геройски погиб на фронте и Марк Езерский, сын сестры Михаила Лизы. Окончив ускоренно курсы при Инженерном училище, он тоже отправился на фронт. И во время одного из боёв, чтобы не сдаваться фашистам, подорвал в кавказском ущелье и себя, и конструкции, преградив врагу дорогу.
Смелые и отважные были мужчины рода Плисецких.
Сама Лиза Плисецкая (в замужестве Езерская) всю блокаду пережила в Ленинграде. Правда, маленькую дочку Эру удалось эвакуировать. И она потом вернулась в Ленинград. О ней подробнее я ещё расскажу. Она того заслуживает.
В Ленинграде жила ещё одна сестра отца – Мария, Маня, как её звали по-домашнему, по мужу Левицкая. Муж – крупный ленинградский инженер, сидел дважды по политическим доносам. Но то, как каток сталинских репрессий прошёлся по всему роду Плисецких, – отдельная история.
В детстве Майя даже жила какое-то время у ленинградской бабушки. И эту родню, жившую в городе на Неве, Плисецкая явно любила больше. Так сложилось. Может, потому что завоевать место под солнцем в искусстве они не стремились. Плисецкие – большей частью учёные, инженеры, исследователи Арктики. И знаменитую балерину никакими особыми просьбами не утомляли. Так что общением с ними Майя наслаждалась без опаски.
Мессереры
Принято считать, что семья, где родилась мать Плисецкой, Рахиль Мессерер, – уроженцы Литвы. Сама Плисецкая в годы перестройки (после 1990 года) получила гражданство Литвы и даже кусочек земли недалеко от озера Тракай. Они с Родионом Щедриным построили там небольшой домик, где любили проводить время.
Мессереры действительно из литваков. Так называют группу лиц еврейской национальности, которая сформировалась ещё во времена Великого княжества Литовского. Но по словам Александра (Аминадава) Мессерера, дяди Майи, литовский язык никогда не был родным в их семье. Родители (то есть дедушка и бабушка балерины) по-польски и по-литовски немного понимали, но разговаривать не могли. Их родным языком был идиш. Ну а поскольку Литва была частью Российской империи, русский они всё-таки знали хорошо. И с детьми разговаривали по-русски, потому именно этот язык для детей и был родным.
Рахиль Мессерер – пятый ребёнок Менделя (Михаила) Мессерера и Шимы (Симы) Шабад – родилась в Вильно, в старом еврейском районе Антоколь в большой шумной семье.
Сам глава семейства был родом из белорусской глубинки. Как выяснила сотрудник Национального архива Литвы Галина Баранова, Мендель Мессерер – уроженец местечка Долгиново, что под белорусским городком Вилейка. Родился предположительно в 1866 году. Когда переехал в Вильно, женился: 19 января 1895 года был заключён брак между долгиновским мещанином из Вилейского уезда Менделем Берковичем Мессерером двадцати девяти лет и антокольской мещанкой Шимой Мовшовной Шабад двадцати четырёх лет.
А в Москву Мессереры, опасаясь еврейских погромов, перебрались в 1904 году. Михаил Мессерер приехал сначала один и экстерном сдал здесь экзамены на зубного врача. Получив диплом, он как еврей, имеющий высшее образование, обрёл право на местожительство в Москве – и уже тогда перевёз семью.
Первый ребёнок Мессереров умер. По словам Майи, дед Мендель долго ещё вспоминал девочку, мол, была сущей красавицей. Утешением стали дети, которые появлялись друг за другом как грибы после дождя: Азарий, Маттаний, Моисей, Асаф, Суламифь, Эммануил, Аминадав. Что ни имя, то библейская песнь. Потом, уже в Москве, родилась Элишева (Елизавета). В столице всем им родители дадут русские имена. Так проще было жить. После смерти жены дед Плисецкой женился ещё раз, вторая жена родила дочь Эреллу.
Майя Плисецкая упоминала в своих мемуарах о неких далёких предках бабушки её мамы, которая носила фамилию Кревицкая или Кравицкая. По словам архивистки Галины Барановой, в ревизских сказках Долгиновской еврейской общины за 1850 год есть списки Кревицких. Но состояли ли они в родственной связи с Мессерерами, сейчас уже не установить. Вот такое бесконечное, неиссякаемое, как лесной родник, родословие.
Дед Плисецкой стал в Москве не только известным зубным врачом. Он был человеком разносторонне образованным, знал восемь языков. Всю первую половину жизни ему хотелось вырваться из глубокой провинции, чтобы обучить детей искусству. Он и сам страстно увлекался театром. Среди его пациентов были известные актёры. Так сложился свой театральный круг, похожий на некий артистический салон.
Первым, кто по-взрослому выбрал театральную стезю, был старший сын Азарий. Он поступил в Драматическую студию Вахтангова. А когда стал блистать на сцене Второго МХАТа, его заметил сам Евгений Вахтангов и предложил взять творческий псевдоним Азарий Азарин. «Я плакал от присутствия на сцене таланта!» – такую записку передал Азарию знаменитый актёр Михаил Чехов после его дебюта в роли Левши в лесковской «Блохе».
«Следующим в нашей семье музы соблазнили Асафа», – шутила Суламифь Мессерер. В 16 лет он впервые попал в Большой театр на «Коппелию» и настолько увлёкся балетом, что уговорил старшую сестру Рахиль поехать вместе с ним в балетную школу театра. Его как великовозрастного не взяли. Но Асаф не сдался (в их породе было не принято отступать) и тайно от родителей поступил в частную студию знаменитого танцовщика Михаила Мордкина, партнёра Анны Павловой. Занимался увлечённо, порой до изнеможения. И всё время переживал, что родители узнают о таком несерьёзном увлечении, – и с балетом будет покончено. И тут судьба ему улыбнулась. В студию в поисках талантов заглянул выдающийся хореограф Александр Горский. Искал он отчасти вынужденно. После революции многие артисты балета уехали за границу. Даже в Большом не хватало ярких танцовщиков. А у Горского был особый нюх на балетный дар. Через два года занятий в классе Горского молодое дарование взяли в труппу Большого театра, где через несколько месяцев
