Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

ничего худого или хорошего не случилось, но вспоминаю я это путешествие как событие. И при этом счастливое. Ничего не случилось. Я сам был источником счастья. Жизнь играла. В те годы Песочная считалась станцией пограничной, а мне ужасно не хотелось просить пропуск, хлопотать. Я проводил Наташу с бабушкой и Дуней на вокзал. Наташа, годовалая, миленькая, черноглазая, не говорившая ничего почти, с жадностью смотрела за окно и особенно оживилась, когда пошел трамвай по Литейному мосту. Над Невой. Она даже заговорила, забормотала что-то, к умилению соседки. Легенькая, в коротеньком легком платьице, большеротая, большеглазая, она глядела то через одно мое плечо, то через другое, а я все любовался и удивлялся на нее. И вот они уехали, а я все никак не мог заставить себя хлопотать о пропуске, и соскучился, и недели через две отправился в Песочную безо всякого пропуска. Но не посмотрел на расписание поезда и уже в поезде, на ходу, узнал, что идет он только до Левашова. Что тут делать? Кондукторша не могла мне объяснить, сколько между этими станциями. Между Левашовым и Песочной. Даже сказала с некоторым страхом: «Ой, не так близко! Вот между Озерками и Шуваловым, это я знаю, что рядом. А тут, ой, не знаю». В Левашово возле станции стоял финн, как будто ждал пассажиров или просто задумался. Рыжеватый, загорелый докрасна, как все рыжие. Лошадка его, запряженная в двухколесную повозочку тоже не то отдыхала, не то замечталась. Меня охватила забытая тишина по ту сторону станционного здания. По сторону, противоположную поселку. Я спросил, не довезет ли он меня до Песочной. Финн с неожиданно застенчивой улыбкой сказал: «Можно». Но цену назвал невозможную по моим деньгам. И, улыбаясь еще застенчивее, чуть не закрываясь рукавом, решительно отказался отступить. И я махнул рукой и пошел тропинкой вдоль полотна, через поле. И тишина все больше охватывала меня, успокаивала до глубины. Я смотрел с жадностью на открывшийся мне, освещенный солнцем мир. Запах травы обрадовал меня, как подарок. Молодой лесок неожиданно зашумел слева, я как-то проглядел его близость. И чем больше я шел, тем больше пьянел. Отсутствие денег, неясность планов моих мало заботили меня. Мучили друзья. Но я был счастлив дома. И все же, видимо, я был больше встревожен, чем предполагал, — уж очень радовал покой, охвативший меня. Не сон, не дремота, а покой, когда отступили заботы и ты чувствуешь, что живешь. Песочная приближалась.

29 апреля 1954 г.

Скоро я понял, что опасения кондукторши были напрасны. Я увидел маленькую, крошечную сосновую рощицу влево от полотна и низенькую, длинненькую, как сарайчик, станцию напротив. Я не вполне точно сказал о рощице. Маленькой была она количеством деревьев, а поднимались эти взрослые сосны высоко. За то лето я близко познакомился с ними, ожидая, среди них, поезда в Ленинград. Даже в пасмурную погоду казалось, что стволы их освещены солнцем, которое по дружбе глядит только на них, минуя людей. Когда я увидел эту рощицу впервые в жизни и угадал в сарайчике направо от полотна — станцию, спокойствие, нажитое в пути, начало словно бы таять или затуманиваться. Я ощутил себя нарушителем пограничной зоны, вспомнил, что так и не удосужился добыть пропуск. Я увидел группу людей, цепочкой двигающуюся вдоль полотна в моем направлении. «Патруль», решил я. Но, приблизившись, превратился патруль в трех баб с корзинками. Шли они босиком, радуясь хорошему дню, весело разглядывая меня. Так все патрули, вплоть до последнего, выстроившегося у самой станции, превращались, когда я приближался к ним, в мирных граждан и гражданок. Мне указали, как пройти по записанному у меня Наташиному адресу. От станции свернул я мимо двухэтажных, деревянных, не городских, не деревенских, а именно дачных пригородных строений по широкой улице. Затем пошел налево, потом направо и, наконец, заметил нужный мне номер на маленькой, синенькой дачке. И Наташа, к моему огорчению, в первую минуту не то что не узнала, а как-то растерялась, увидевши меня. Отступила на шаг. Она целый новый мир освоила за эти две недели, вечность пережила. В первый день приезда, например, она с плачем бежала от петуха, а на десятый погналась за ним, отняла кусочек картошки и съела, прежде чем бабушка успела ей помешать. Я не входил до сего дня в дачный новый мир, и Наташа с недоверием, удивленно слушала, как я уговариваю ее.

30 апреля 1954 г.

Но городские воспоминания проснулись наконец, и она пошла на руки, и тут воспоминания мои перемешиваются. Становятся воспоминаниями о лете [19]30 года. Любовь моя к Наташе росла вместе с ней. Мне интересен Андрюша, очень нравится Машенька[89], но разве я любуюсь и удивляюсь на них, как на маленькую Наташу! Любовь к дочери пронизывала всю мою жизнь, вплеталась в сны. Когда я приехал в Песочную во второй раз, я, чтобы не испугать дочь и не пережить самому того, что в прошлый приезд, заговорил с бабушкой, не глядя на Наташу. И вдруг услышал звон бубенчиков. Я оглянулся. Это Наташа старалась обратить на себя внимание. Она трясла лакированные, новые вожжи с бубенцами, висевшие на углу кровати. Я их еще не видел. Когда я обернулся, Наташа показала мне на свою новую игрушку и улыбнулась застенчиво. Когда немного погодя пошел я к дверям, чтобы прихлопнуть их поплотнее, Наташа горестно вскрикнула и чуть не заплакала. Она думала, что я ухожу. Так я снова занял место в ее жизни. Уже прочно. Мы уходили с ней гулять на речку, разглядывали с узенького пешеходного мостика бегущую воду. Говорил все я, а Наташа только требовала объяснений, указывая пальцем. Сама высказывалась редко. Только однажды, когда мы вышли на улицу после дождя, она показала на лужу, покачала головой и сказала укоризненно: «Ай, ай, ай!» Часто ходили мы к дощатому забору, за которым жил теленок, рассматривавший нас так же внимательно, как мы его. Наташа долго считала его собакой, пока не столковались мы на том, что это — му. Му-ля-ля. Я избегал особого детского языка, не любил его, но Наташа уже пользовалась им, и мне приходилось с этим считаться. В те дни необыкновенно боялась Наташа чужих. Однажды провожали они меня на станцию — Дуня и Наташа у нее на руках. Я болтал с ней, потом отвернулся на мгновенье. Взглянув на дочку снова, я не узнал ее: она сгорбилась, замерла неподвижно, уставилась в одну точку — что такое? К Дуне подошла