Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов
12
Рид постоянно думал о поездке в Россию и ждал только случая, чтобы ее осуществить. Еще в сентябре четырнадцатого года, через месяц после начала войны, он прислал Хови свой парижский адрес и тут же сообщил, что после Парижа поедет в Россию. Двумя месяцами позже он писал, что во Франции ему нечего делать и он намерен зимой поехать на русский фронт и остаться там до того, как будет взят Будапешт.
Вот письмо, воссоздающее историю первого приезда Рида в Россию. О, оно довольно объемистое — в нем целые двадцать две страницы! Таких больших писем Рид еще не писал своему редактору. Впрочем, по мере того как я вчитываюсь в это письмо, я вижу, что это даже не письмо, а целый очерк. Рид рассказывает в нем, как он попал в Россию и как... Ну, читатель, конечно, догадывается, о чем идет речь. В письме — история ареста Рида и его друга, художника Робинсона, на русско-австрийском фронте, в Буковине.
Русские военные власти арестовали Рида и его друга по обвинению, которое было основано на недоразумении, однако шестнадцать дней Рид и Робинсон провели под арестом. В письме воссоздается история ареста, при этом протокольно воспроизводятся более чем сложные переговоры Рида с русскими военными властями, которые настаивали на возвращении Рида и его товарища в Румынию и отказывались разрешить им пребывание в зоне военных действий. В конце концов, как это часто бывает, было принято компромиссное решение, и американцам разрешили выехать в Петроград. Как следует из этого письма, а еще более из последующих, Рид воспринял эту историю не без юмора.
На улицах северной русской столицы Рид наблюдал, как шли тысячи мобилизованных русских крестьян, еще не успевших снять крестьянскую одежду. По словам Рида, ими пытались задавить ужасную германскую машину. Как свидетельствовал он, «бородатые опечаленные гиганты шагали к неведомым боям за непонятное дело».
Несколько слов о первой встрече Рида с Москвой, которая позднее заняла такое большое место в жизни Рида и где он столь мужественно встретил свой конец, поистине полны большого смысла.
Письмо уместилось на небольшом квадратике бумаги приятного кремового цвета со штампом московской гостиницы «Метрополь» — бумага еще дышит довоенным благополучием.
«Мы сбежали из Петрограда на три дня, чтобы увидеть Москву. Обидно покидать Россию, не увидев матушки-Москвы, сердца России. Нам сказали, что мы можем, если хотим, побывать в Москве. И вот мы здесь! О боже! Она стоит того, чтобы посетить ее, как ни одно из тех мест, какие я видел...»
Еще в тот первый свой приезд в Россию Рид был необыкновенно увлечен страной, самой натурой народа, его свободолюбивой сущностью. С радостно-лихим воодушевлением он пишет, что русские выдумки веселее всех, русское искусство наиболее богатое, русская еда и питье, на вкус Рида, самые лучшие, а сами русские, возможно, самые интересные существа на свете.
К русским письмам Рида следует отнести и первое известие, которое Хови получил от своего друга, когда тот вернулся в Бухарест. «Что касается меня, — шутливо замечает Рид, — то доктора своими категорическими суждениями, что я умру без привычных удобств, привели меня в полнейшее уныние. Они запретили мне ехать в Россию, приказали вернуться домой, прекратить бурную деятельность, удалиться на покой и в полном телесном здоровье (после операции, конечно) сочинять завещательные речи. Однако я все же поехал в Россию, плюнул на диету, ел все, что хотел, спал на голых скамьях и томился в тюрьме, а когда вернулся, мне заявили, что я здоров как бык!»
13
Я открыл четвертый конверт и не мог скрыть удивления— необычная картина открылась глазам. В этот раз там были не письма и даже не рукописи, а стопка, как мне казалось, документов, напечатанных на разной бумаге — от обычной газетной, порядком поблекшей и ветхой, до рисовой и белоснежной гербовой, украшенной водяными знаками. Мое смятение усилилось еще и тем, что тексты, которые я мог рассмотреть, были для меня так же загадочны, как и странный вид этих бумаг: документы были написаны, насколько я мог понять, по-испански.
При той стремительности поиска, которой обладал Рид, при завидной предприимчивости, быстроте реакции и изобретательности, какая всегда свойственна хорошему журналисту, у него был еще талант исследователя-документалиста. После того как вы извлекали из конверта, присланного им, статью, вы должны были обязательно хорошо порыться на донышке, и вас ожидали приятные сюрпризы, например: тексты мексиканских народных баллад, рисунки, сделанные рукой художника, листовка с воззванием генерала Вильи, план операции, начертанный не очень искусной рукой и великолепно передающий дух времени. Возьмите книгу Рида о русской революции — там этими документами буквально пересыпаны страницы. Мы знаем, какую необыкновенную коллекцию документов Рид собрал в исторические октябрьские дни и как она обогатила его книгу, одновременно художественную и документальную. Оказывается, что это свое качество впервые Рид обнаружил еще во времена мексиканской поездки, и вот коллекция документов, которая лучше всего об этом свидетельствует...
Я беру первый документ.
Лист потускневшей бумаги, и на нем несколько машинописных строк, круглая штабная печать, подпись. Указ гласит: «Ввиду очень важных услуг, оказанных делу, с этой даты присваивается чин Генерал-Бригадира гражданину Джону Риду». Под указом девиз: «Реставрация и справедливость!» И еще: «Имение «Ла Кадена», 22 января 1914 г.»
Как понимать этот документ? Мы знаем, что Рид хотел сохранить независимость по отношению к Вилье и его армии. В этой связи он предупреждает своего редактора: «...Вы не должны называть меня офицером, разве что в шутку.
