Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

Однажды во время относительного затишья между боями капитан Лонхинос Гарака, рядовой Хуан Вальехо и Рид, позаимствовав у полковника коляску, отправились на пыльное маленькое ранчо — домой к Лонхиносу. До него надо было проехать четыре мили на север через пустыню.

Старый Гарака был седым пеоном в сандалиях. Он родился рабом на одной из богатейших гасиенд, но долгие годы труда, настолько ужасного, что об этом даже не расскажешь, превратили его в явление, крайне редкое в Мексике, — в независимого владельца крохотной собственности. У него было десять детей — нежные смуглые дочери и сыновья, по виду похожие на батраков из Новой Англии. Лонхинос сказал: «Это Хуан Рид, мой самый любимый друг, мой брат».

Старик и его жена горячо обняли Рида и, по мексиканскому обычаю, похлопали по спине.

Они сидели в длинной комнате и ели острый сыр и свежее масло из козьего молока, как вдруг собаки во дворе разом залаяли. Шум поднял маленький, страшно перепуганный мальчик на лошади, который прискакал сообщить, что колорадос вступает в Пуэрту. В мгновение ока мулы были впряжены в коляску. Лонхинос опустился на колено и поцеловал руку отца; они уже успели далеко отъехать, а мать все причитала им вслед: «Возвращайтесь живыми! Возвращайтесь живыми!»

На рассвете следующего дня огромное белое солнце встало над узким проходом в горах, от него слепли глаза. По одному и маленькими группами кавалеристы выезжали под его палящие лучи и исчезали из глаз в клубах пыли, насквозь просвеченной солнцем.

Лонхинос Гарака, ехавший на высокой серой лошади, помахал Риду на прощание рукой и крикнул:

— А уж на копи — завтра... Сегодня я очень занят... Но мы еще разбогатеем...

Вдоль подножия гор двигались узкие полоски пыли — враг растягивал свои боевые порядки.

Через несколько дней Рид добрался до постов, выставленных гарнизоном в Санта-Доминго, куда должны были пробиваться бойцы «Ла Тропа». Они кинулись к нему с распростертыми объятиями.

Но, обнимая его своими усталыми руками, каждый из них спрашивал, знает ли он, что Лонхинос Гарака убит».

В конце этого рассказа, написанного с таким умением и страстью, Карл Хови упоминает и о мемориальном акте, который увековечил встречу Рида с семьей мексиканских крестьян и воинов:

«...Среди странных клочков бумаги, которые Рид имел обыкновение отсылать домой, пишущий эти строки обнаружил трогательную памятную записку на голубоватой бумаге — подписи каждого из членов семьи Гарака: «С большой любовью к тебе — Лонхинос-старший, Адольфо, Сантьяго, Мауро, Альберто, Гвадалупа, Отила, Марина, Фелицитас, Барбара», и в конце — подписи старухи матери и самого Хино. Почерк у всех великолепный».

15

В этом рассказе и настроение мятежной поры, которую переживала Мексика, и ощущение знойной степи, по которой шла армия Вильи, а как схвачены характеры мексиканцев: горячего Хулиана Риеса с фигурами Христа и святой девы на сомбреро, невозмутимо-доброжелательного Лонхиноса Гарака, его семьи, матери его: «Возвращайтесь живыми! Возвращайтесь живыми!..» Нет, решительно у друга Рида — Карла Хови было талантливое перо.

В этой связи заманчиво подробнее разобраться в существе рукописи, которую я привез вместе с личными бумагами Джона Рида. Нет, не только потому, что рукопись посвящена Риду и рассказывает о событиях и фактах, многие из которых мог знать только Карл Хови, но еще по той причине, что знакомство с этой книгой дает возможность проникнуть в самую суть того периода жизни нашего друга, к которому относится его архив.

Кстати, что это за период и почему он так важен для Рида?

Читатель, желающий понять Рида, прежде всего хочет постичь: как выходец из состоятельной семьи, какой была семья Рида, питомец привилегированного учебного заведения, каким был и остается Гарвард, пришел к пониманию великой русской революции и стал ее певцом. Разумеется, ни один из авторов, писавших о Риде, не обходил этого вопроса. В книгах, посвященных Риду, ответ на этот вопрос занимал свое большое место. Однако, отдавая должное достоинствам этих книг, среди которых немало очень хороших, читатель испытывает заметную тоску по работе, автор которой мог бы сказать: «Я знал Рида именно в те годы, когда совершился этот поворот в его взглядах...» Короче, речь идет о книге-свидетельстве, при этом написанной не просто единомышленником и современником Рида, а человеком, который мог бы назвать себя другом и, быть может, сподвижником знаменитого американца.

Но казалось, возможность обрести такую книгу безнадежно утрачена — со дня смерти Рида прошло чуть ли не пятьдесят лет. Если такая книга не была написана за истекшие полстолетия — надежды только на чудо.

В данном случае нечто похожее на чудо произошло.

Книга Карла Хови «Львенок» является именно такой книгой. Да, это та самая книга о великом американце, которой так недоставало. Книга друга Рида, сподвижника, может быть, чуть-чуть наставника. Книга человека, который был добрым гением Рида, когда молодой литератор делал свои первые шаги, а потом участливо и зорко следил за тем, как мужал талант Рида. Уже одного этого достаточно, чтобы книга Карла Хови прочно вошла в литературу о Джоне Риде. Но это не единственное достоинство книги, книги обстоятельной и цельной, впервые с такой неопровержимой точностью и убедительностью повествующей о жизни Рида.

Прежде всего кто такой автор книги и какое место он занимал в жизни Рида? Пусть о Карле Хови скажет его дочь, Тамара Хови, из рук которой мы, по существу, получили драгоценный архив, — ее свидетельство может обладать качествами, не доступными ни одному другому свидетельству.

«Мой отец Карл Хови... работал в «Метрополитен» с 1912 по 1922 год, и эти годы он воссоздал в своих воспоминаниях о Джоне Риде. Внешне, во всяком случае, мой отец не был похож на прожженного газетчика. Он родился в Бостоне в старинной американской семье. Как гласит родословная моего отца, один из его предков, семнадцатилетний английский юноша, в 1835 году пустился в поисках приключений по морям на шестнадцатипушечном корабле, который назывался «Архангел Гавриил», и решил поселиться в американских колониях. Мой отец, сын полковника армии северян, раненного в битве при Геттисберге, воспитывался в тихой патриархальной обстановке в Новой Англии. В юности он учился в Гарвардском университете у профессора Чарльза Коупленда, чьи вдохновенные лекции слушал и Джон.

Окончив Гарвард, отец стал газетным репортером. Это был высокий, хорошо сложенный человек приятной наружности, любивший и прекрасно знавший художественную литературу. В то время ему уже, вероятно, было свойственно то, что я наблюдала в нем позднее и что являлось одной из главных