Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

адъютанта, дивизионного генерала Рене Савари. Тот разведал обстановку, оценил состояние и дисциплину русско-австрийской армии (например, то, что его не остановили на аванпостах, а дали добраться до самой Главной квартиры союзников) и одновременно передал письмо Наполеона к Александру, расточая всяческие комплименты в адрес императора Всероссийского и выказывая готовность идти на переговоры. Александр поблагодарил Савари и отправил с ним ответное письмо, в котором коротко, но твердо, отказывая Наполеону в звании императора французов, заявлял, что «не имеет иного желания, кроме как видеть в Европе установление мира, основанного на верности своим обязательствам и фундаментальном равенстве сторон»[265]. Фактически же попытка Наполеона вступить в переговоры была воспринята как проявление его слабости, и в самый день отправки Александром этого письма, 27 ноября, по распоряжению царя армия союзников начала наступление.

На самом деле Савари за пару дней, проведенных в штабе русских войск, удалось сделать для Наполеона очень важное в психологическом плане открытие: он обнаружил вокруг Александра целую группу молодых генерал-адъютантов во главе с князем Долгоруковым, которая не только самонадеянно была уверена в сокрушительной победе над французами, но и интриговала против «старых генералов», олицетворением которых был Кутузов, упрекая их за чрезмерную осторожность, проистекающую якобы из лености и трусости. С точки зрения внешней политики они в разговорах с Савари полностью воспроизводили требования Англии, и это дало возможность Наполеону написать Талейрану накануне сражения, что Александр – «это храбрый и достойный человек, идущий на поводу у своего окружения, которое продалось англичанам». В написанном несколько позже письме курфюрсту Вюртембергскому французский полководец выразился еще жестче: Александр, наделенный прекрасным характером и исполненный многих добродетелей, «окружен двумя дюжинами плутов, которые сбивают его с верного пути»[266].

Удивительно, но Савари был не первым, кто таким образом оценил штабное окружение Александра I: еще в конце мая 1805 года профессор Паррот, проведя в Петербурге 5 месяцев и имея возможность досконально наблюдать работу государственной машины вокруг российского императора, предупреждал его: «Ваши адъютанты больше стремятся Вам элегантных и вышколенных автоматов предоставить, нежели солдат воспитать». И словно в подтверждение этих слов выступление русской армии 27 ноября из Ольмюца навстречу сражению при Аустерлице (современный Славков-на-Брне), как подчеркивает историк Н. К. Шильдер, «происходило в величайшем порядке: солдатам было приказано идти в одну ногу!»[267]

Понятно, что самоуверенные адъютанты создавали вокруг Александра I ровно ту атмосферу скорой победы, которую он сам хотел ощущать. Воспитанник «гатчинской школы», он с 18 лет провел бесчисленное количество времени на парадах и маневрах и всерьез думал, что внешний порядок, красота и дисциплинированность войск важнее, чем их внутренний дух и сплоченность. И в этих условиях Кутузов как опытный царедворец (вспомним школу, пройденную им в приемной князя Платона Зубова) не способен пойти наперекор настроениям Александра, он не может настоять на своей позиции и переспорить других советников царя, которые давно присвоили ему унизительное прозвище «генерал Копуша». Источники сохранили несколько анекдотов в иллюстрацию этой мысли: так, генерал-майор русской армии Грегор (Григорий Максимович) фон Берг вспоминал, как накануне Аустерлица Александр I спросил у Кутузова мнения о предстоящем сражении и получил подобострастный ответ: «Кто может сомневаться в победе под предводительством Вашего Величества»; при этом, как только царь отъехал, Кутузов, обращаясь к Бергу, пробормотал по-немецки фразу, что должен руководить атакой, смысла которой не видит, да и не хочет ее. Спустя много лет Александр I возлагал на Кутузова значительную часть вины за свое поражение: «Я был молод и неопытен; Кутузов говорил мне, что надо было действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее»[268].

Подобную сложившуюся ситуацию в штабе довершал план, представленный генералом Вейротером, целью которого было с помощью флангового маневра союзных армий перерезать Наполеону дорогу на Вену и тем самым не допустить возможность его отступления. Вейротер исходил из того, что Наполеон значительно, быть может, даже в два раза, уступает по численности войск союзникам, а потому попытается ускользнуть. Диспозиция Вейротера включала в себя большое количество названий населенных пунктов в окрестностях Брюнна, которые были совершенно неизвестны русским генералам, и была, по словам очевидца, больше похожа на урок топографии, чем на подготовку к сражению. Кутузов выразил свое отношение к плану Вейротера в свойственной ему манере: на решающем совете в ночь перед битвой он тут же заснул.

Наполеон же был уверен в собственной победе: у него была превосходная артиллерия, а что касается численности его армии, то он ожидал подхода корпусов Луи Николя Даву (две дивизии которого прибыли непосредственно на поле сражения) и Жан-Батиста Бернадота, что увеличило бы ее до 73 тыс. – это не на много уступало противнику. Для сосредоточения своих сил Наполеону нужно было три дня, но при этом ему нельзя было никоим образом охладить наступательный пыл союзников, чтобы те не усомнились в необходимости генерального сражения. Эту задачу прекрасно выполнило случившееся 28 ноября столкновение русских войск с небольшим французским конным отрядом, не более 2,5 тыс. человек, у городка Вишау (современный Вишков). Легкая победа – тем более что около сотни французов было захвачено в плен – поддержала у союзников ощущение слабости Наполеона.

Стычка у Вишау стала «боевым крещением» Александра I. Здесь император впервые присутствовал при реальном бое, и очевидцы – в частности, генерал-лейтенант Луи-Александр Андро граф де Ланжерон (в России известный как граф Александр Федорович Ланжерон) – обратили внимание на то, что Александр проявлял в нем личную отвагу, «не совместимую с его рангом», то есть с риском для жизни участвовал наряду с простыми солдатами в преследовании и окружении французов. Такую особенность поведения Александра I не раз отмечали и во время других сражений, когда он без какой-либо крайней необходимости старался находиться в опасном месте, простреливаемом врагом, но на виду у собственной армии. Если бы Александру был присущ азарт, риск, если бы упоение боем, чувство опасности и избавления от нее являлись для него вознаграждением за тяготы военной службы, это можно понять. Но ничего подобного не наблюдалось в его характере с юных лет, когда во внуке Екатерины II воспитывались «мирные ценности»; позже у него проявилась тяга к фрунтовым построениям, но опять-таки лишь на парадах. Поэтому скорее можно предположить другое: постоянным переживанием для Александра I на войне являлся вполне естественный и присущий человеку страх, который он считал необходимым преодолевать на виду у всех, для чего ему и нужны были из раза в раз отмеченные проявления «отваги». Косвенным подтверждением пережитого страха были симптомы нервного недомогания, подмеченные окружающими (Александр после участия в битве вечером не мог есть и выглядел совершенно нездоровым; похожие симптомы повторились у него и в день сражения при Аустерлице).

Итак, после победной