Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

изменились в отношении ко мне и отняли у меня свое доверие. Эта мысль и мои напрасные попытки угадать причину этого заставляют меня сегодня нарушить молчание. Ваше Величество знаете, что с самого момента Вашего вступления на престол у меня была идея служить не только монарху, но государю, намерения и принципы которого до такой степени всецело совпадали с моими и которого я любил ранее, чем мог встать вопрос о троне для него. Именно с такими намерениями я вновь поступил на службу и служил до сих пор. Именно при таком только условии я могу продолжать служить далее. Итак, я умоляю Вас, Государь, рассудить, могу ли я рассчитывать вернуть вновь Ваше доверие[253].

Больше года спустя в еще одном схожем письме Кочубей вновь жаловался императору, что «уже около двух лет, как Вы лишили меня своего доверия», и выражал глубокое разочарование по поводу хода реформ и результатов своего участия в них: «Я не знал ничего из того, что делается, между тем как раньше я был в курсе всего. Меры, которые я предлагал, отвергались, чтобы сделать удовольствие людям, являющимся общим посмешищем…»

Судьба реформ, начатых с таким воодушевлением в первые годы царствования, хорошо прослеживается на примере отношений Александра I с теми из его друзей, которые трудились в области народного просвещения. Так, в августе 1804 года ушел в отставку В. Н. Каразин, утративший к этому моменту особое расположение императора по причине некоторых своих слишком резких шагов в деле организации Харьковского университета, которые приводили к его конфликтам с министром П. В. Завадовским.

В январе 1805 года в Петербург прибыл профессор Паррот с единственной целью – привести в действие собственный проект открытия школ для народа в губерниях Дерптского учебного округа. Речь шла о начальных учебных заведениях, то есть низшей ступени новой образовательной системы Российской империи, утвержденной Министерством народного просвещения в 1803–1804 годах. Но в актах министерства ни их количество, ни финансирование определено не было. Инициатива организации сельских школ целиком отдавалась помещикам, которые никак в том не были заинтересованы, и на деле массового развития школ не происходило. Поэтому Паррот предложил возложить прямую поддержку народных училищ на государство (по крайней мере в масштабе своего учебного округа), при том что их открытием будет заниматься местная лютеранская консистория вместе с университетом и они будут соответствовать существующим в Прибалтике церковным приходам. В первоначальном плане Паррота присутствовало 279 сельских и 56 городских школ, а также 5 семинарий для подготовки учителей, и штатная сумма на их содержание из бюджета Министерства народного просвещения составляла 103 800 рублей в год (почти равняясь содержанию целого университета).

В начале 1805 года Паррот еще переживал всю бурную гамму дружеских чувств в отношениях с Александром I, а потому был уверен в успехе своего проекта. И действительно, Александр согласился его поддержать, однако передал проект на рассмотрение в Министерство народного просвещения, а там сразу возникли внутриведомственные возражения и проволочки, которые – взятые все вместе – ясно демонстрировали, что власти Российской империи не хотят тратить деньги на образовательные проекты, тем более направленные на развитие ее периферии, в период обострения внешнеполитического и финансового кризиса, – и это нежелание восходило к самому Александру I, в чем никак не хотел себе признаться Паррот. Рупором в данном случае выступил Новосильцев (как помним, непосредственно вовлеченный в подготовку грядущей войны), который внешне отстаивал исходные принципы школьной системы, утвержденные в 1803 году, но при этом твердо заявил о недопустимости новых денежных трат: «Правительству нужно поощрять владельцев к заведению приходских училищ в селениях, […] но в сем случае никак не должно выделять постоянного дохода или штатной суммы для содержания оных». Проведя в Петербурге пять бесплодных месяцев, Паррот смог добиться лишь того, что Александр I, уступая его давлению, перенес этот вопрос на рассмотрение ландтагов Остзейских губерний (из которых только один спустя год прислал свой отзыв, а спустя два года, после новых отчаянных попыток Паррота утвердить проект народных школ императорским указом, его все-таки отложили на неопределенный срок)[254].

Во время прощальной беседы с императором, которая состоялась 27 мая 1805 года, Паррот впервые осмелился выступить перед Александром I с широкой критикой его политики, по сути констатируя остановку, если не провал многих реформ начала его царствования. Профессор рассматривал эти реформы как борьбу старого, отжившего с новым, направленным на всестороннее улучшение общества и государства в духе идей Просвещения, и признавал, что первое пока побеждает второе. «Знаки, подсказавшие мне, что дух вельмож берет верх над Вашими стараниями человечеству помочь, суть дух общественный и медленное, но явственное удаление друзей Ваших» – так он оценивал фактическое прекращение деятельности Негласного комитета и разлад в ближайшем окружении царя. Если в первые годы царствования к молодому императору сами по себе стекались люди, разделявшие его либеральные принципы и желавшие ему помочь, то теперь настроения в обществе изменились: из них ушла «любовь к общественному благу», тон везде задают корыстные вельможи и крепостники, а партия Александра, «партия разума и человеколюбия» отступает. Лишенный помощников, царь остается один на один с консервативно настроенной верхушкой дворянства. Происходит же это из-за нежелания Александра применять собственную власть и силу там, где речь идет о «любви к добру», из-за отсутствия воли сокрушить «людей злонамеренных», когда царю приходится постоянно защищаться вместо того, чтобы нападать.

Попав под огонь критики, Александр I не нашел ничего лучшего, чем поделиться с Парротом своим давним планом о принятии конституции для Российской империи, в которой будет записан его отказ от самодержавной формы правления. Он словно бы говорил человеку, мнением которого дорожил: несмотря на малые успехи в данный момент, он, Александр, все так же предан либеральным принципам, как и несколько лет назад, и время для их реализации обязательно наступит. Но в ответ он получил на следующий день от Паррота письмо с настоящей отповедью: профессор развернуто опровергал желание Александра сложить с себя полномочия самодержца и доказывал, что власть царя сейчас необходима его подданным, чтобы привить им истинное Просвещение – и именно потому, что на этом пути сделано пока еще очень мало[255].

Полвека спустя престарелый князь Адам Чарторыйский размышлял о причинах неудач, постигших либеральные начинания Александра I:

Великие мысли об общем благе, великодушные чувства, желание пожертвовать ради них своими удобствами и частью своей власти и даже в целях более верного обеспечения будущего счастья людей, подчиненных его воле, совсем сложить с себя неограниченную власть, – все это искренно занимало некогда императора, продолжало занимать его еще и потом, но это было скорее юношеским увлечением, нежели твердым решением зрелого человека. Императору нравились внешние формы свободы,