Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
Концепция европейской безопасности, развитая в инструкции Александра I Новосильцеву, исходила совершенно из иных предпосылок. Прежние концепции предполагали, что вражда альянсов носит перманентный характер, и единственный способ избежать их прямого столкновения состоит в поиске такого состояния, при котором это столкновение было бы невыгодно для всех. Александр же – впервые в истории! – выдвигает идею «общего союза», основанного на договоре, к которому бы присоединились все страны и который бы заменил их отдельные соглашения между собой (то есть по сути аннулировал бы характерные для XVIII века альянсы держав). При этом к данному союзу могли бы примкнуть не только великие державы, но и «большинство правительств Европы», а это значит, что «безопасность и спокойствие» гарантировались бы и малым государствам так же, как и учет их интересов при вступлении в союз. Тем самым на место постоянного соперничества и вражды, господства «сильного над слабым», признававшихся законами внешней политики в XVIII веке, Александр I предлагал принципиально иное – дружественный союз всех стран, общее соблюдение ими «кодекса международного права», основанного на «миролюбии» и «справедливости» по отношению ко всем странам, и большим, и малым.
Для выполнения этой идеалистической программы, в которой уже явственно проступают будущие контуры Священного союза, Александр I не жалеет усилий. По его инициативе происходит складывание так называемой Третьей коалиции, куда он лично вовлекает австрийского императора и шведского короля. 30 марта / 11 апреля 1805 года в Петербурге был подписан союзный договор между Россией и Англией, целью которого объявлялось «принуждение Франции к миру». Были предусмотрены военные квоты участия каждой из сторон в коалиции, причем Англия обязывалась в случае отказа от поставки солдат покрывать свои квоты за счет военных субсидий (1 млн 250 тыс. фунтов стерлингов ежегодно за каждые 100 тыс. солдат). В договоре также значилась необходимость защиты от французов и обеспечения полной независимости итальянских королевств, Сардинии и Неаполя, примкнувших к коалиции. Однако предусматривалась возможность и избежать войны с Францией путем уступок. Если та пойдет на мирные условия союзников, Англия обязывалась вернуть ей захваченные в Новом Свете колонии и все-таки вывести свой флот с Мальты, которая будет охраняться русским гарнизоном (на последнем особенно настаивал Александр I) до того момента, пока не будет восстановлена власть Мальтийского ордена. Но выполнение всего этого целиком зависело от исхода решающих русско-французских переговоров в Париже, на которые из Петербурга 3/15 июня выехал Новосильцев.
Военные приготовления в конце 1804-го и первой половине 1805 года, казалось, полностью захватили внимание Александра I. Внутриполитические реформы отошли на второй план, и вообще новая ситуация значительно повлияла на отношения императора с теми людьми, которых он еще недавно считал своими верными друзьями. Удивительно, но одним из первых на себе это почувствовал Лагарп, полное бескорыстие которого и желание всегда искренне помочь Александру не подлежали сомнению. Находясь в июле – сентябре 1804 года в Саксонии, то есть фактически на полдороге между Парижем и Петербургом, Лагарп был готов продолжить путь и лично прибыть к Александру, чтобы удержать его от ложных, по мнению швейцарца, шагов, ведущих к войне. Позже он укорял себя: «Совершил я ошибку, не стану спорить, когда в 1804 году не поехал в Санкт-Петербург и не воспользовался привилегией, мне Александром I данной, – правом во всякий час в его кабинет входить. Убедил я себя, что от писем моих больше толку будет, чем от моего присутствия». В то же время он понимал, что его новое появление при Петербургском дворе (как, впрочем, и прежде) будет воспринято враждебно окружением императора, формировавшим внешнеполитический курс, который резко не совпадал с тем, что предлагал Лагарп. Так, он предостерегал Александра I от русско-английского союза, считая, что Англия «переложит на Россию часть ответственности за свои собственные заблуждения, а то и в жертву принесет, как не раз с континентальными державами поступала»[252]. Поэтому, если бы Лагарп прибыл в Петербург, то столкнулся бы с противодействием не только со стороны вельможных сановников (его старых врагов из круга канцлера А. Р. Воронцова), но и со стороны «молодых друзей» императора. Решающую же роль в том, что Лагарп так и не отправился к Александру, сыграло молчание последнего – на письма с критикой российской дипломатии император никак не реагировал, хотя ответ подразумевался, и Лагарп даже просил о нем. Это было важным знаком, что Александр I не разделяет мнений швейцарца и тот не стал бы желанным гостем для своего ученика.
Но и отношения «молодых друзей» с Александром I к 1805 году были далеки от идеальных. Казалось бы, хотя после образования министерств Негласный комитет собирался гораздо реже, но его члены, назначенные на государственные посты, получили возможность регулярно общаться с императором в своем новом качестве. Кочубей стал министром внутренних дел, Строганов – его товарищем, Чарторыйский фактически возглавил Министерство иностранных дел, а Новосильцев, занявший должность товарища министра юстиции, руководил Комиссией составления законов – важнейшим инструментом, который был призван систематизировать законодательную деятельность государства. Но мы видим, как в 1804 и 1805 годах Новосильцев постоянно выполняет личные дипломатические поручения Александра I, передав всю деятельность по упорядочиванию законов в руки чиновников-бюрократов во главе с Густавом Адольфом (Густавом Андреевичем) фон Розенкампфом, а потому та идет крайне медленно и неэффективно. Кочубей же в это время чувствует полное охлаждение императора к внутренним делам и переносит это на их личные отношения. В августе 1805 года он выражает свои мысли в личном письме к Александру I, вспоминая об их очень давней дружбе:
Ваше Императорское Величество приучили меня и требовали от меня в прежние времена, чтобы я не скрывал от Вас никогда ни одного поразившего меня впечатления, касающегося моих отношений с Вами. Ваше Величество, отдавая справедливость моей давнишней привязанности к Вашей особе, были настолько добры, что разрешили мне объясняться с Вами каждый раз, когда у меня явятся какие-нибудь сомнения. Сегодня я берусь за перо, чтобы воспользоваться этим правом. Я уже давно искал случая поговорить с Вашим Величеством, но разнообразные занятия, едва оставляющие Вам время для дел, налагали на меня обязанность молчания. […] Уже несколько месяцев, Государь, как по городу распространился слух, что я утратил Ваше доверие… Я не обращал внимания на все эти толки, как и на многие другие, хотя они доходили до меня и до многих моих друзей из разных источников, и я приписывал их кружковым пристрастиям, но с течением времени я стал убеждаться, что Вы, Ваше Величество, действительно
