Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

рискнули однажды, кажется, с Олейниковым разведать, где мы будем жить. Вошли. Рамы еще не вставлены, полы еще не настланы, трудно понять, что будет. Но Кате понравилось, она умела, как все женщины, на примерке угадать, что получится из недоделанной до конца вещи. Мы уже собирались уходить, когда вдруг словно из-под земли вырос сердитый старик, приземистый, с седой бородой, — прораб! Хоть мы и не предъявляли никаких претензий, он напал на нас за нарушение приказа. Мы приняли это весело, спустились во двор и поднялись по средней лестнице, чтобы посмотреть квартиру Олейниковых. К величайшему нашему удивлению, прораб, который и не думал нас преследовать, оказался на площадке четвертого этажа и встретил нас грозным взглядом. Мы скрылись. Поднялись по лестнице, что вела с улицы. И тут оказался прораб! Только переехав, поняли мы, в чем разгадка: дом был построен по коридорной системе. Пока мы спускались во двор и поднимались, прораб шагал не спеша сквозным проходом третьего этажа и преграждал нам путь на каждой площадке. От этого посещения осталось у меня смутное предчувствие. Уже дом был построен, мы перебрались, а мне все чудилось, что увижу я вместо рам четырехугольные дыры в стенах и обнаженные балки в полу. Я столько раз об этом рассказывал, что мне, когда предчувствие мое сбылось, напоминали об этом, смеясь, как смеются, видя неожиданные, похожие на чудо совпадения. Что же еще умеем мы в таких случаях делать? Итак, возвращаясь к началу, — дом строился и достроился, и в апреле 1934 года получали мы ордера в оргкомитете. Двойные. Одна сторона въезжающему, другая — коменданту надстройки, рослому, молодому, демобилизованному пограничнику, с лицом неподвижным, скорее благосклонным, но все же по-военному взыскательным. И мы тотчас переехали.

2 декабря 1956 г.

Тогда ходили мрачные слухи о людях, врывающихся в готовые дома и которых потом невозможно было выселить даже через суд. Рассказывали: входит Москвин с ордером, а в его новой квартире уже сидят за столом жильцы, пробравшиеся в окна через крышу, и чай пьют. И все. Остался он с ордером на улице. Так было или не так, но весь наш узкий и длинный двор сразу заполнился машинами, ломовиками. Все переехали в один и тот же час, сразу заполнились все квартиры. Весь наш багаж уместился на один воз. А я шел позади с корзиной, где сердилась и жаловалась наша своенравная кошка Васенка. Катюша со своей особой гениальной домовитостью уже к вечеру превратила квартиру в наш, свой, имеющий живую душу дом. Гости прибегали поглядеть на это, как на чудо. И мы долго удивлялись, что живем не в коммунальной квартире, сами себе хозяева. Все радовались.

28 декабря 1953 г.

Ковер прибили мы на стену, прикрыли им купленный в ДЛТ полуторный матрас. Денег у нас не осталось вовсе после переезда. Была только облигация займа. Недавно состоялся его тираж. Я взял эту одну-единственную облигацию и пошел на всякий случай в госиздатовскую сберкассу, куда переводили нам гонорар. И, не веря глазам, убедился, что выиграл и принес домой 175 рублей. Это чудо показалось нам хорошей приметой. Первую вещь купили мы такую: висячий старинный шкафчик красного дерева для фарфора, со стеклянной дверцей. Продала его хозяйка квартиры, где снимал комнату Заболоцкий. И с ним вышло приключение, но уже не веселое. Деньги, что дал я Заболоцкому для уплаты хозяйке, у него вытащили. К моему огорчению, он принял грех на себя, как мы ни уговаривали. Письменный столик у меня был крохотный. Одна его ножка все время отваливалась. Имел он склонность падать вперед, на ящики свои. У стола стояло кресло, принадлежавшее в свое время отцу Катюши, со спинкой в виде дуги, русского стиля. Стены были покрашены клеевой краской, временно, как нам объяснили. До гарантийного ремонта. Впервые в жизни решились мы взять домработницу. Была она маленькая, с одутловатым лицом, лихим и хитрым выражением. Она умела копейку зашибать, и промыслы ее были разнообразны. Она и жеребят резала собственноручно и продавала их мясо за телятину, и служила экономкой у профессора.

29 декабря 1953 г.

Она быстренько подружилась со всеми дворниками и дворничихами нашего хозяйства. Особенно с одной пьяницей, длинной-длинной, испитой, которая все куталась в платок и любила говорить, что если ей в гроб положат поллитра, то и умереть не страшно. У профессора, где служила она экономкой, были кошки и попугай. Кошки были приучены, приходя со двора, вытирать о половик лапки. И если какая-нибудь из кошек нарушала правило, попугай докладывал профессору: «А Машка опять лапки не вытерла». Вела она себя соответственно, и когда ей через год, примерно, было отказано, к нам зашла ее испитая приятельница. Кутаясь в шаль, с полгода назад пропавшую у нас, затягиваясь папироской, говорила она Катюше: «Жалко мне вас. Всем вы людям верите, все будут вас обманывать». Горькое и счастливое время первых месяцев жизни на новой квартире. С появлением в нашей жизни ковра как будто и в самом деле что-то изменилось, расцветилось. Появился у нас телефон. И звонили нам помногу: готовился первый съезд писателей, создавался дом имени Маяковского. Тайна, в которой создавались наши репутации в рапповские времена, как будто рассеялась. Каким-то образом, переехав в новый наш дом, в надстройку, мы стали понятными людьми. Совсем разучился рассказывать за последние дни. Что-то со здоровьем неладно.

30 декабря 1953 г.

Даже двадцать лет назад, во время, в разгаре хлопот по открытию дома я испытывал вечное удивление, чувство, которое не назвать иначе как: «А мне-то какое дело до этого?» Тогда я смотрел с удивлением и завистью на всех, кто проявлял здоровую подвижность, действовал. Интереснее всех был Толстой — этот не то, что действовал, а с наслаждением, нет, с аппетитом играл. Не по-актерски, а по-барски. Жил он во всю, мало занимался тем, что скажут. Желание все освещало. Хочу так, значит, прав. Мне трудно было сойтись с ним — я невольно замыкался, встречаясь с ним, и разом смущал, нет, не то, показывал, что со мной игра не завяжется. Да и не нужен я ему был в то время. Все не то рассказываю. И вот мы приехали в новый дом, в надстройку. Я жалею теперь, что не записывал хоть понемногу. Но каждое улучшение в нашей жизни, каждое оживление грозило, нет, снималось какими-то несчастьями. Каждый месяц в течение недели Катюша лежала больная, лежала