Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Бегу в класс. Но на пороге сталкиваюсь с новым посыльным, несущим от Кеннеди картонку с винными бутылями. Этак я свой всегдашний распорядок нарушу, в день спектакля поутру не разогреюсь…»
А вечером на спектакль пришёл третий Кеннеди – Эдвард. И тоже рассыпался в восхитительных комплиментах, целовал в обе щёчки – за себя и за Боба. А Роберт, кстати, позже перезвонит сам. Не знающая английского Майя так и не поймёт, о чём он говорил. И, как она шутила, – даже пококетничать не смогла.
Словом, советская балерина вскружила голову аж целому клану Кеннеди. Такая она, Плисецкая!
Где-то через год, как раз в канун очередного общего дня рождения, Роберту подвернулась удачная оказия. В поездке по США – первый заместитель главы Совета министров Анастас Микоян. Его помощник по возвращении в Москву привёз Майе домой очередной подарок от Кеннеди. Пять фарфоровых нежно-сиреневых гвоздик царственной красоты. Удивительно – ведь гвоздика не самый распространённый цветок. Не роза. Редкость.
До конца жизни этот вечный букет будет стоять на столике в спальне московской квартиры.
А буквально через день из Америки придёт страшная весть – убили Джона Кеннеди. И Плисецкую охватит чувство пустоты, чувство какого-то оцепенения…
Весной 1966-го опять гастроли театра в США. Плисецкая, конечно же, едет: Большой без неё не Большой.
Правда, накануне её вызывает первый замдиректора и знакомит с неким Михаилом Владимировичем – как нетрудно догадаться, из КГБ. Он отправлялся в Америку вместе с театром: кто-то же должен был блюсти нравственные устои советских артистов. Тогда это называлось «сопровождающий». Судя по всему, дано ему было и особое поручение – приглядывать за Плисецкой, ориентировать её в нужном направлении. Соглядатай из органов намерений не скрывал – прямо в кабинете перешёл к делу: «Как было бы хорошо, Майя Михайловна, чтобы вы сдружились с Робертом Кеннеди».
Так вроде и не ругались – даже приветы друг другу через океан летят! Уж особисты явно должны быть в курсе. Но в кабинетах Лубянки виделись «сны о чём-то большем». Так по крайней мере считала сама Плисецкая: и от того на душе становилось мерзковато. Поэтому, прилетев в Америку, она пыталась от Михаила Владимировича максимально дистанцироваться.
Удавалось не всегда. Скажем, приём представителя СССР в ООН: кого там только нет! Жаклин Кеннеди, Джером Роббинс, Сол Юрок, Леонард Бернстайн… Приехал и Роберт Кеннеди. Плисецкая уже зовёт его по-свойски – Боб. Он бросается навстречу, обнимает, целует. Но соглядатай-«охранник» неизменно трётся рядом. И жутко действует на нервы! Она, конечно, держит себя в руках, лишь подмечает и мстительно запоминает всё – даже то, как он по-идиотски пролил на неё шампанское. Чтобы потом в мемуарах пройтись по «некрасавцу» с Лубянки со всей силой убийственного остроумия.
А на следующий день после полудня Роберт Кеннеди ждёт её у отеля, чтобы показать Нью-Йорк. Плисецкая опаздывает аж на полчаса. Но Боб терпелив – и как только балерина появляется, выходит из машины с букетом белых тюльпанов.
Сначала едут в ресторан перекусить, потом пешком гуляют по городу. Неожиданно у магазина «Тиффани» сенатор, взяв даму за руку, ведёт туда. И преподносит Майе подарок – будильник со старомодным заводным устройством. Плисецкая понимает, что это – красивый, но всё же укоряющий жест в ответ на её опоздание.
Как потом вспоминала Майя Михайловна, прогулка явно не задалась. «Их день» не случился. Переводчика не было. Разговор не клеился. Купленные с намёком часы не радовали. А тут ещё в пробку попали. Пришлось нервничать, как бы не опоздать на вечерний спектакль. Тюльпаны завяли. Тягостная скука охватила…
Но это будет, к счастью, не последняя встреча. Жаклин Кеннеди устроит вечер в честь Плисецкой. Вглядываясь в потускневшее лицо вдовы президента, встречающей гостей в строгом чёрном платье, балерина думала: «Вопрос, кто из нас двоих больше Анна Каренина?» Ведь именно Жаклин при знакомстве сказала, что Майе очень подошёл бы образ Карениной.
Боб с женой Этель появились едва ли не последними из гостей. Говорили немного и в основном о политике. Кеннеди спросил, что русская балерина думает о войне во Вьетнаме? «Мне жаль американских парней, гибнущих в рисовых полях Вьетнама», – ответила она. А ему было жаль и вьетнамских ребят: если стану президентом, сказал он, покончу с этой дьявольской бойней. И вдруг спросил Майю, стоит ли выставлять в 68-м свою кандидатуру в президенты? Она ответит на чистом английском (бывает, видимо, озарение): «Почему бы нет?!»
И даже запишет этот совсем далёкий от искусства диалог в дневник: так врежется в память.
А назавтра Плисецкая побывает у них с Этель дома. И долго будет смотреть на фотографию двух братьев – Джона и Роберта, где оба они сидят в позе роденовского мыслителя: в профиль к зрителю, анфас друг к другу. Наклонённые головы, задумчивые лица. Хорошая фотография, только очень печальная, словно предчувствие судьбы. Она так и скажет сенатору, когда поймает на себе его внимательный взгляд. «А я дарю вам эту фотографию, возьмёте?» – вдруг предложил он. Ему, похоже, всё время хотелось сделать для неё что-то хорошее. Что-то незримо влекло его к ней, королеве русского балета. Уехав по делам, Роберт не преминул прислать телеграмму: «Вы были великолепны прошлым вечером. Мы старались дозвониться до вас. Но вас не было. Моя благодарность вам. С любовью Бобби. 3 декабря 1962». А её тянуло к нему? Похоже, она тоже что-то чувствовала в этом жёстком харизматичном парне, прятавшем большую нежность.
Тут лучше дать слово ей самой.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Что же это было?.. Я слышала салонные разговоры о близости Боба Кеннеди с Мерилин Монро, что был он изрядный донжуан. Что правда? Что навет? Что просто зависть к неординарным, талантливым, броским людям? Что желание задеть, выпачкать? Не знаю… Но со мною – знаю. Со мною Роберт Кеннеди был романтичен, возвышен, благороден и совершенно чист. Никаких притязаний, никакой фривольности… И я ему оснований на то ни разу не дала».
Вот и весь «роман» с Кеннеди, о котором написаны тонны слов. Может, где-то в анналах КГБ хранятся ещё какие-то свидетельства этого великого «романа» минувшего века.
Больше они не увидятся. Хотя Большой театр в 1968 году приедет в США с очередным гастрольным туром.
Боб принял окончательное решение баллотироваться в президенты. Страшно занят бесчисленными предвыборными поездками – но всё равно звонит ей в отель. И просит не занимать вечер 11 июня – они обязательно должны вместе поужинать.
Конечно, этот вечер она освободила.
Но у судьбы на Боба оказались совсем другие планы.
5 июня в Лос-Анджелесе его тяжело ранили. На следующий день он умер.
Роберт ужасающе точно повторил участь старшего брата. «Проклятие Кеннеди» вновь сработало.
6 июня у Майи – вечерний концерт. Она должна танцевать па-де-де из «Спящей» в новом здании «Метрополитен».
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«…Разрывается сердце. Надо что-то сделать. Закричать!.. Свою боль людям выплеснуть… Перед началом концерта на сцену выходит представитель администрации “Мета”. Он говорит:
– В знак траура, в память Роберта Кеннеди, вне программы Майя Плисецкая исполнит “Умирающего лебедя” на музыку Сен-Санса.
Медленно открывается занавес. Зал встаёт. Тихо встаёт. Но я со сцены слышу, что он встал. Все встали.
Леденящая тишина. Четыре вступительных арпеджио арфы. Солирующая виолончель начинает петь мелодию. Я погружаюсь в танец. Луч прожектора выбирает из темноты мои руки, предплечья, шею…
Люди замерли. Никто не шелохнётся. Приглушённые рыдания вслаиваются в музыку. С разных сторон. Как слёзные
