Жизнь и смерть хулигана. Сергей Есенин глазами друзей и врагов - Арсений Александрович Замостьянов
– Отобрал девятнадцать пьес. Неплохие. «Платан Пушкина» – отлично! Но надо доработать. ‹…›
– Лентяй! – восклицает по моему адресу Сергей.
– Но я ж…
– В поэзии, как на войне, надо кровь проливать! – перебивает меня Есенин.
– Но я же, Сережа… – повторяю я. Однако он опять не дает закончить:
– Ладно! – И обращается к Грузинову: – Что со статьей?
– Дам! О влиянии образа на современную поэзию.
– Органического!
– Понятно! И докажу, что некоторые поэты и на свет не родились бы, если б не твоя муза!
– Только полегче и потоньше! – предупреждает Сергей.
– Дипломатии мне не учиться!
– И посерьезней! Не так, как в «Гостинице»…
После этого Есенин спрашивает, что мне ответили остальные имажинисты. Когда я дохожу до Шершеневича, он говорит:
– Я лучше ему напишу.
Я протягиваю Сергею пол-листа чистой бумаги. Он пишет чернильным карандашом: «Милый Вадим! Дай, пожалуйста, статью о совр[еменном] сти[хотворном], искус[стве] и стихи для журнала «Вольнодумец». Любящий тебя Сергей 22/IV–24»
Вечером я прочитал по телефону эту записку Шершеневичу.
– Передай Сереже, – сказал Вадим, – напишу статью, все вольнодумцы облизнутся. А за стихами можно в любой день прислать!
Есенин уехал в Ленинград, и я узнал о его выступлении в зале Ф. Лассаля (бывшей Городской думе) из писем членов «Воинствующего ордена имажинистов» (В. Эрлиха, В. Ричиотти, Г. Шмерельсона). Сергей пытался говорить о «мерзости в литературе», сделать «Вызов непопутчикам» и, кстати, во всеуслышание объявить о «Вольнодумце». Но его речь не имела того успеха, на который он рассчитывал, и, наоборот, чтение стихов было встречено грандиозной овацией. Рассказал ли Сергей о «Вольнодумце» ленинградским имажинистам? Как сообщил мне Вольф Эрлих, Есенин говорил ему о затеваемом журнале, но без особых подробностей. Может быть, это происходило потому, что сами ленинградские имажинисты собирались издавать свой журнал: «Необычайное свидание друзей». Однако, вернувшись в Москву, Сергей объяснил, что договорился кое с кем в Ленинграде, например, с Николаем Никитиным. ‹…›
Есенин после ссоры с Мариенгофом не дал своих стихов в четвертый номер «Гостиницы». На заседании «ордена» было решено, что журнал, как и сборники, будет редактировать коллегия. В нее избрали Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. Правое крыло явно теряло свое влияние. Грузинов сказал, чтоб я приготовил мою фотографию: Анатолий хочет поместить портреты всех имажинистов.
– Надо бы дать портрет Есенина! – сказал я.
– А где его поместить? – спросил Иван. – Ведь стихов Сергея нет!
– Напиши о нем статью!
– Ладно! Поставлю вопрос на коллегии!
– Ставь! С Вадимом я потолкую!
Шершеневич согласился с моим предложением, но, когда этот вопрос возник на коллегии, Мариенгоф заупрямился. После выхода четвертого номера Грузинов ругался:
– Банный номер! Настоящий банный номер!
– Но ведь ты член редколлегии!
– Мариенгофа не переспоришь!
– Почему?
– Хочешь знать правду, теща Мариенгофа управляет имажинизмом!
Я знал эту безобидную старушку и удивился. Грузинов пояснил: у Анатолия большие расходы на семью, и ему нужно издаваться и издаваться.
Чем же отличался четвертый номер «Гостиницы» от прежних номеров? Раньше в журнале печатались стихи Есенина, его письма из-за границы, помещались рисунки Г. Якулова, братьев Г. и В. Стенберг, стихи Николая Эрдмана, статья потемкинца Константина Фельдмана, письмо из Парижа художника Ф. Леже, новеллы С. Кржижановского, стихи и статьи Рюрика Ивнева, Вадима Шершеневича, Вл. Соколова и др. А в четвертом номере были помещены портреты всех имажинистов, кроме Г. Якулова, братьев Эрдман и моего. В этом смысле журнал напоминал иллюстрированный прейскурант или журнал мод. Тем более что Анатолий снялся в цилиндре, Вадим со своей собакой на руках и т. п. Я до сих пор не понимаю, что случилось с Мариенгофом? Почему он не взял рисунков у Г. Якулова, у братьев Стенберг, почему поместил старую статью журналиста Б. Глубоковского, портреты имажинистов? Я не считал и не считаю Анатолия легкомысленным, и не мог же он ради того, чтобы показать, как он красив в цилиндре, напечатать всю эту галерею. Конечно, четвертый номер «Гостиницы» был более чем неудачный. А затем я же показал Анатолию записку Есенина о том, что он, Сергей, отказывается участвовать в «Гостинице». Однако в четвертом номере помещено такое объявление:
«1 сентября с/г.
ВОЛЬНОДУМЕЦ
10 печ. листов N 1. Роман, драма, поэмы, философия, теория: поэтика, живопись, музыка, театр: Россия, Зап. Европа, Америка, 30 репродукций.
Редактор: коллегия имажинистов».
Если бы это было сделано по желанию Есенина, это одно. Но Сергей к этому объявлению не имел ни малейшего отношения. Разумеется, он пришел в негодование, и это не замедлило сказаться. Я сидел в комнате президиума Союза поэтов. Вдруг дверь с треском распахнулась настежь, и на пороге возник Есенин.
– Тебя мне и нужно, – сказал он сердито.
Потом сел и спросил, глядя на меня в упор:
– Читал «Гостиницу»?
– Читал, Сережа! Очень плохой номер!
Есенин вынул из бокового кармана письмо и положил передо мной. На конверте красными буквами было напечатано: «Секретарю “Ассоциации” имярек». Я знал, что Сергей прибегает к чернилам красного цвета, когда пишет важные, решающие письма.
– Надо созвать правление «Ассоциации» и огласить это письмо, – сказал он.
– А когда созвать?
– Это уж твоя забота.
– Разве ты не будешь председательствовать?
– Нет! Я занят «Вольнодумцем»!
– У меня могут быть к тебе вопросы. Разреши, я прочту письмо при тебе?
Подумав, он согласился. Вот содержание этого письма:
«Всякое заимствование чужого названия или чужого образа называется› заимствованием открыто. То, что выдается за свое, называется в литературе плагиатом. Я очень рад, что мы разошлись. Но где у вас задница, где голова, понять трудно. Неужели вы не додумались (когда я вас вообще игнорировал за этот год), что, не желая работать с вами, я уступлю вам, как дурак. То, что было названо не мной одним, а многими из нас. Уберите с ваших дел общее название “Ассоциация вольнодумцев”, живите и богатейте, чтоб нам не встречаться и не ссориться. С. Есенин 24/VIII–24.»
– Ты хочешь ликвидировать «Ассоциацию»? – спросил я.
– Да!
– А как же «Вольнодумец»?
– Он будет выходить под маркой Госиздата!
– Ну, хорошо. Я созову членов «Ассоциации». Ведь среди них будет Мейерхольд! – Всеволоду я предложил вести в «Вольнодумце» театральный отдел.
– Тем более ему будет неприятно слушать такое письмо. Да и остальным. Ведь ты же пригласил три месяца назад всех имажинистов в сотрудники «Вольнодумца».
– Кроме Мариенгофа.
– «Ассоциацию» можно ликвидировать гораздо проще.
– А как?
Я сказал, что «Стойло Пегаса» закрывается. «Орден имажинистов» собирается открыть новое литературное кафе. Естественно, оно не будет работать под маркой «Ассоциации», и она сама собой отомрет. Мое соображение Сергею понравилось, он потрепал
