Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон
Вот почему многие из нас так не хотят принимать медикаменты. Потому что глубоко в душе мы верим, что как раз у нас голова работает как надо. Мы – ментально нездоровые люди – единственный вид «больных», которые верят в то, что именно болезнь и порождает нашу особенность, нашу магию. Я верила. И до сих пор верю. Когда люди говорили мне: «Поправляйся», я на самом деле слышала: «Стань уже, как все». Я знала – от меня ждут, что я опущу голову и признаю, что мое состояние – опасно и неправильно, а вот у всех остальных – намного лучше и правильнее. И если меня поправить, я смогу вернуться в строй. Иногда я и сама отчаянно этого желала, потому что жить так, как жила я, было очень тяжело. Бывало, я даже могла заставить себя принять, что моя неспособность жить легко и приятно в этом мире была врожденной, и мне нужна помощь, чтобы встроиться в общий пазл. От меня ждали мольбы о пощаде и признания: Это не в тебе проблема, мир, а во мне. Я обращусь за помощью. Мне нужно стать лучше. Научи, без твоей мудрости мне не справиться.
Но иной раз, когда я включала новости или вблизи наблюдала за тем, как люди обращаются друг с другом, я поднимала брови и думала: Хотя, может, дело и не во мне. Может, мир, проблема как раз в тебе. Может, я не могу адаптироваться к тебе не потому, что у меня с головой не все в порядке, а потому что я – очень внимательная. Может, это и не безумие вовсе – отвергать такой мир. Может, настоящее безумие – это сдаться такому миру. Может, уверенно делать вид, что все в порядке – это и почетный знак, но я его на себе носить не хочу. Может, в таком мире это вполне закономерно – быть немного не в себе. Может, правда вот в чем: Мир, тебе нужно мое творчество.
Я стала жертвой тревожности, депрессии, зависимости, и они чуть не отправили меня на тот свет. И в то же время разбудили во мне суперсилу. Чувствительность, которая привела меня к зависимости – та же чувствительность, благодаря которой я стала хорошей писательницей. Тревожность, из-за которой мне сложно жить в собственном теле, которая не дает мне нормально жить в мире чужой боли и страданий, выковала из меня неутомимую активистку. Огонь, который пожрал первую часть моей жизни – это тот же огонь, которым я теперь освещаю мир.
И не забывайте: нам нужна их наука, потому что им нужно наше творчество. Нам не нужно быть приятнее, нормальнее или общительнее. Нам нужно быть просто самими собой. Нужно спасти себя, потому что этот мир можем спасти только мы.
Зоны комфорта
Я привыкла жить с разбитым сердцем, так, словно это моя работа и предназначение. Словно была обязана испытывать боль. Оставаясь грустной, я обеспечивала себе безопасность. Самоотречением я заслужила свою ценность и право на существование. Страдание стало моей зоной комфорта. Но в конце концов на сороковом году жизни я решила попробовать что-то новое.
Я выбрала Эбби. Выбрала собственное удовольствие. Словами Мэри Оливер, «выпустила на волю доброго зверя [моего] тела / и полюбила то, что любит он».
Я сделала этот выбор из любви к себе, к Эбби, но также из любопытства. Мне стало интересно, научит ли меня удовольствие столькому же, сколькому научила боль. Я хотела узнать.
Я не знала, чему путь удовольствия научит меня в долгосрочной перспективе. Для меня такой выбор был в новинку. Но вот что я поняла: быть счастливой – это приятно. Я чувствую себя более легкой, ясной, сильной и живой. И что еще меня удивило: чем счастливее становлюсь я сама, тем более счастливыми выглядят мои дети. Пришлось забыть все, чему меня учили о материнстве и браке. В нашем свадебном альбоме мой сын написал: «Эбби, пока не появилась ты, мама не делала громкость в телевизоре выше отметки в 11. Спасибо!». Я надеюсь, что мои дети смогут перенять мое новообретенное убеждение в том, что любовь может подарить одновременно чувство и крылатой свободы, и прочной связи с другими.
А еще я заметила, что когда я выбрала радость, мне стало легче любить себя и свою жизнь, но вот миру любить меня почему-то стало намного сложнее.
Недавно я выступала на мероприятии, и одна женщина подняла руку, встала и сказала: «Гленнон, раньше я очень любила ваше творчество. Когда вы говорили о своей боли и о том, как сложна жизнь, мне было комфортно. Но в последнее время, когда у вас началась эта новая жизнь, вы сразу показались мне другой. Буду честной: мне все сложнее и сложнее ассоциировать себя с вами».
«Да, – отозвалась я, – понимаю. Я стала счастливее. Больше не сомневаюсь в себе так сильно, и это сделало меня уверенной в себе, сделало сильнее, теперь я меньше страдаю. Но я заметила, что миру намного легче любить страдающую женщину, чем счастливую».
Мне тоже.
Я присутствовала на одном футбольном матче Тиш и увидела там девочку, которая мне сразу не понравилась. По неуловимым жестам и закатыванию глаз я поняла, что другим мамам девочка тоже не понравилась. Я внимательно понаблюдала за ней, пытаясь понять, ну что же с ней не так. И заметила, что она ходит с высоко поднятой головой и ее манера держаться достаточно самодовольна. Она была хороша – и знала об этом. Часто перехватывала мяч, била по нему с размаху, словом, вела себя, как девочка, прекрасно отдающая себе отчет в собственных силах и таланте. Она все время улыбалась, словно все вокруг давалось ей шутя, и она просто наслаждается жизнью.
И меня это ужас как взбесило.
Ей было двенадцать.
Я разобралась со своими чувствами и поняла: моя рефлекторная реакция на эту девочку
