Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

не занимали государственных должностей). Иностранные дипломаты однозначно восприняли образование такого органа как усиление партии Зубовых, желающих учредить опеку над решениями Александра I, и первый шаг к будущей «конституции» в ее олигархическом виде. И действительно, 30 марта 1801 года был оглашен императорский указ, в котором упомянутый Совет (который позже в обиходе также именовался Государственным советом) учреждался как «непременный», тем самым противопоставляясь созданному Екатериной II Совету при Высочайшем дворе, который при Павле I еще существовал, но созывался лишь изредка и фактически бездействовал. Новый совет становился законосовещательным органом с широкими полномочиями, которые были отдельно прописаны в «Наказе», утвержденном Александром I 5 апреля 1801 года: он рассматривал «все, что принадлежит до государственных постановлений, временных или коренных и непреложных», и эти дела выходили, тем самым, из-под исключительной компетенции императора, а требовали коллективного обсуждения (результаты которого император мог или утвердить, или нет).

Правда, Александру удалось включить в Совет и людей, на которых в дальнейшем он сам хотел опираться, – уже знакомого нам Трощинского (представлявшего там должность главного директора почт) и генерал-прокурора Александра Андреевича Беклешова. Оба они представляли собой достаточно энергичных и честных деятелей, не зависящих напрямую от Зубова или Палена, и если Трощинский отлично себя проявил как либеральный реформатор при исправлении павловского наследства в первые недели царствования, то к ведению Беклешова относились многие дела в области гражданского управления, которые он справедливо и законным путем разрешал через составление докладов генерал-прокурора, передаваемых на утверждение императору. Но, как вскоре убедился Александр I, оба этих чиновника не были в состоянии работать вместе; один всегда старался опровергнуть мнение другого, император же «по неопытности в делах находился в большом затруднении и не знал, кому из них отдать справедливость». В общем, когда 23 апреля граф П. А. Строганов на правах друга попросил Александра объяснить, каким образом у него работает административный механизм по управлению империей, то вынес для себя впечатление значительной неопределенности и отсутствия системы в этом важнейшем вопросе. Несколько позже в беседе со Строгановым сходное мнение высказал граф В. П. Кочубей, который «был поражен, какой беспорядок царит во всех делах императора. У него нет никакого плана, он, так сказать, стучится во все двери, не уверенный вовсе в том, что делает»[180].

17 и 28 апреля в Совет были введены два новых члена: граф Петр Васильевич Завадовский, бывший фаворит Екатерины II, в 1780-х годах возглавлявший Комиссию об учреждении народных училищ, и граф Александр Романович Воронцов, в прошлом президент Коммерц-коллегии. Многие наблюдатели полагали, что назначение этих опытных екатерининских сановников уменьшало в Совете влияние клана Зубовых. Оба возвращались на службу из своих имений, где проживали в период опалы при Павле I, следуя приглашению от молодого императора. В то же время Александр I не ценил высоко, да и не мог ценить личных качеств каждого из них – слишком явно они для него ассоциировались с той эпохой правления Екатерины II, которую император воспринимал исключительно критически. Особое раздражение у Александра I вызывал граф А. Р. Воронцов с его аристократическим французским выговором и манерами, приобретенными в парижских салонах времен Людовика XV; Александр признавался Строганову, что видит в Воронцове олицетворение «старых предрассудков».

С этими назначениями Совет окончательно приобрел вид собрания деятелей позапрошлого царствования, возраст которых достигал 60 лет (так называемых «екатерининских стариков»). И тем не менее именно в их руки Александр I, как кажется внешне, отдает ближайшую судьбу преобразований в России. Он обсуждает различные проекты с Зубовым, а дальше, благодаря последнему, все вокруг начинают говорить о скорой «конституции». Так, только прибывшего в Петербург Завадовского Зубов встречает разговором о необходимости предложить Александру I реформы (тот же предпочел сохранить лояльность молодому императору и тут же передал ему этот разговор, напирая на то, что такие предложения должны исходить только от самого Александра). Царь же, оставаясь в ореоле всеобщей любви, проявляет большую уступчивость, то есть ровно то, чего от него ждут эти сановники. Возвращенный в конце марта на свою должность в Коллегию иностранных дел граф Никита Петрович Панин передал свои ощущения: «Я работаю ежедневно с Государем у него в кабинете, то ранним утром, то вечером, и часто по несколько раз в день. Если говорить о добродетелях нашего нового повелителя и о чувствах, которые он внушает всем, кто к нему приближается, то я бы никогда не кончил. Это сердце и душа Екатерины II, и все часы дня он исполняет обещание, данное в манифесте».

Бывший придворный Иван Матвеевич Муравьев-Апостол собрал в письме к приятелю в апреле 1801 года различные анекдоты в том же роде – о скромности и покладистости Александра, о его верности екатерининским традициям (как полной противоположности стилю Павла I). Вот молодой император велит при встрече с ним в городе не приветствовать его особым образом, а когда один офицер из любопытства приближается к Государю, сам идет к нему навстречу со словами: «Я же просил вас не выходить из экипажа»; вот Александр заявляет чиновнику, решившему опровергнуть его мнение: «Ах, мой друг, пожалуйста, говори мне чаще не так; а то ведь нас балуют»; вот, наконец, Александр убирает формулу «Указ нашему Сенату» с восклицанием: «Как! Сенат есть священное хранилище законов; он учрежден, чтобы нас просвещать. Сенат не наш: он Сенат империи»[181].

И в полном соответствии с этой репликой «екатерининские старики» ставят перед Александром вопрос о новом положении Сената в империи. Сенатор Гавриил Романович Державин, известный не только замечательными стихотворными одами, но и государственной службой в конце царствования Екатерины II, когда приобрел тесные связи с партией Зубовых, 2 мая 1801 года добился личной аудиенции у Александра I. Он принес жалобу на самовластие в Сенате генерал-прокурора Беклешова (как помним, доверенного лица Александра), который якобы не учитывал мнения всех сенаторов, и просил теперь у императора разъяснить, «на каком основании ему угодно оставить Сенат». По мнению историков, за этим скрывался уже давно запланированный переход в наступление со стороны князя П. А. Зубова, к которому в данной ситуации присоединились Д. П. Трощинский и граф А. Р. Воронцов: уже 9 мая на стол Александра I легла упоминавшаяся выше записка Трощинского «О причинах унижения Сената», а 19 мая (видимо, по запросу императора) на нее положительно среагировал Воронцов в аналогичном сочинении, где речь дополнительно шла о «непременных законах», которые должен охранять Сенат, будучи «властью, посредствующую между Государем и подданными»[182]. В результате вместе с Трощинским был выработан текст указа Александра I, подписанного 5 июня, в котором Сенат именовался «Верховным местом правосудия и исполнения законов» (иначе говоря, высшим органом судебной и исполнительной власти в стране), что прежде неоднократно нарушалось, но теперь Сенату разрешалось самому сформулировать «все то, что составляет существенную должность, права и обязанность его», и Александр обещает утвердить это «на незыблемом основании как государственный