Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Что я могу знать?

Что наши нынешние представления никогда не охватят всего существующего и того, к чему стоит стремиться. Независимо от системы и независимо от уровня концептуального понимания или уровня дифференциации. Это касается и знания, и морали, и эстетики, и политики.

Что я должен делать?

Во имя жизни, сделайте так, чтобы «Освенцим» не повторился, потому что:

Убийство народов – это абсолютная интеграция, тотализация, которая готовится всюду, где люди стали одинаковыми; на человека наводят лоск, его шлифуют (так это называется у военных) до тех пор, пока он – некое отклонение от понятия собственного абсолютного ничтожества, буквально не переплавляется. Освенцим утвердил философему чистой тождественности, которая есть смерть [391].

На что я могу надеяться?

На то, что эта жизненно важная критическая надежда не будет напрасной.

На фоне такой «последней философии» критическому теоретику явно не оставалось ничего другого, как упрямо избегать любых требований активистского конформизма – откуда бы они ни исходили.

Бедные дети, может, они так ничего и не поняли. По крайней мере, его. По крайней мере, не до конца. А потом они посылают вперед какую-то девчонку.

Team camp?[392]

Сколь бы глубокими ни оставались разногласия, существовал по крайней мере один неоспоримый консенсус, которым руководствовался весь левый лагерь: теория – дело мужское. То же самое относилось к любому политическому действию, основанному на теоретических знаниях. Именно поэтому, интерпретируя инцидент с плюшевым мишкой в Берлине, никто не предположил, что студентка (ее имя не сохранилось) опиралась на самостоятельно изученные материалы при подготовке и осуществлении своей спонти-акции.

Такие, как труды молодой нью-йоркской писательницы, которая в своем самом известном на сегодняшний день тексте еще в 1964 году предсказала судьбу критиков, которые были слишком серьезными, слишком зацикленными на классике и слишком явно самоуверенными:

Требующий исключительно высоких и серьезных удовольствий лишает себя удовольствия; он раз за разом ограничивает себя в том, чем мог бы наслаждаться, и в конце концов, скажем так, набивает себе непомерную цену. Кэмповый вкус – продолжение того же хорошего вкуса, его суть – безбоязненный и веселый гедонизм. <…> Такая перемена полезна для пищеварения [393].

Вместо того чтобы напоминать о нежелании уважаемого профессора проявлять солидарность со студентами, красный плюшевый мишка воспринимался Адорно, этим замкнутым теоретиком эпохи Рузвельта, как своего рода утешительный приз за труд всей жизни; время мыслителя как ведущей левой фигуры в этой области, по сути, уже прошло. Примирительный прощальный жест во имя нового мировоззрения, которое больше не осмеливалось в одиночку идти в будущее, повернувшись к нему спиной.

Едко-критическим приветствием на протестном плакате («Берлинские левые фашисты…») Адорно был обязан – здесь опять же не было ни малейшего простора для толкования – своему дорогому коллеге-профессору Юргену Хабермасу, вернувшемуся во Франкфурт через Марбург и Гейдельберг.

Словно дух самого Хоркхаймера вселился в него вместе с назначением на пост содиректора Института социальных исследований – ранее Хабермас публично предупреждал о надвигающемся отступлении студенческого движения от своих главных освободительных целей. Согласно словам самого Хабермаса, «развивается одна волюнтаристская идеология, которую следует назвать <…> „левым фашизмом“» [394]. Впрочем, это не совсем профессорское выражение солидарности.

Ретравматизация.

Вообще, глядя на недавно охваченный волнениями мир – праворадикальная НДПГ имела более десяти процентов голосов в его собственной стране, – Адорно едва ли мог отделаться от впечатления, что в Германии на руинах прошлого, которые спустя долгое время всё еще не были в достаточной мере расчищены, назревает очередная буря, способная вновь смести и разрушить всё, во что он внес вклад как мыслитель и учитель.

Как иначе было объяснить, что весной 1968 года ведущие культурные издания обвинили его в том, что он, Адорно, предвзято и тенденциозно отбирал произведения Вальтера Беньямина, в частности намеренно скрывал основные марксистские убеждения Беньямина последних лет жизни, а также в том, что он не только не оказал должной поддержки другу во время его побега во Францию в 1940 году, но и идеологически давил на институт в течение всех предшествующих лет изгнания в Париже, основываясь на собственных убеждениях. И это после того, как он десятилетиями стремился сохранить, изучить и опубликовать интеллектуальное наследие Вальтера Беньямина, будучи соредактором его собрания сочинений, ныне издаваемого в Suhrkamp Verlag.

Речь шла не только о заурядных подозрениях. Хотя, как писал Адорно своему соредактору Гершому Шолему в Иерусалим в апреле 1968 года, статья Ханны Арендт в журнале Merkur, несомненно, была «худшим, что эта подлая женщина себе позволяла» [395]. Нет, даже представители узких кругов франкфуртских издательств и редакций теперь нападали на него по этому поводу. И даже Frankfurter Rundschau, якобы уважаемое местное издание, публиковало эти статьи! Это была травля.

Неудивительно, что теперь он, по его собственному признанию в письме Шолему, страдал «мучительной бессонницей» и ему удавалось продлить сон только с помощью лекарств. К счастью, сновидений в основном не было, поскольку кошмарные образы возвращались в его сознание. Даже те, что были связаны с лагерным заключением, в котором он сам никогда не бывал, но которое испытывали и где жестоко страдали самые близкие ему люди. Тем более что ему было совершенно ясно, какое темное стремление к ясной цели и господству когда-то царило здесь в стране. Хабермас совершенно правильно отреагировал на это своим концептуальным отказом от «левого фашизма». Чтобы убедиться в этом, достаточно было взять текст Беньямина и по-настоящему понять, как его читать. Неважно, какой именно! И неважно, из какого периода его мысли! То же самое относилось и к собственным произведениям Адорно.

Позорный столб.

Естественно, все на него набросились; его мысли теперь вызывали гневное негодование со всех сторон, даже невежественное желание, чтобы он наконец сдался, держал рот на замке и в идеале вообще не появлялся на публике – или даже вовсе не существовал!

Однако ему нечего было корректировать в своем курсе. Не о чем сожалеть на своем пути. Он даже не жертвовал своими амбициями композитора и музыканта. Полученные им прозрения были слишком ценными, обретенная ясность – слишком освобождающей, а признание – слишком явным. Даже среди местных студентов нарушители и бунтари были исчезающим меньшинством. Тысячи людей по-прежнему приходили на его лекции, чтобы послушать его, обратиться к нему и присоединиться к нему, чувствуя, что он мыслит и действует на другом уровне. Остальных называли профессорами философии; он был философом. И в этом, как он выразился в одном из более поздних эссе, заключалась вся разница – он планировал объединить их в еще одну книгу об искусстве