Жизнь и смерть хулигана. Сергей Есенин глазами друзей и врагов - Арсений Александрович Замостьянов
– Вот все, что мне нужно, – сказал шепотом и пошел.
В дверях остановился:
– Я ложусь в больницу, приходите ко мне.
Я ни разу не пришла. Думала, там будет Толстая…
О смерти Есенина мне позвонили по телефону.
Всю ночь мне казалось, что он тихо сидит у меня в кресле, как в последний раз сидел.
Помню, как из вагона выносили узкий желтый гроб, как мы шли за гробом.
И вдруг за своей спиной я услышала голос Клычкова:
– Ты видел его после больницы?
– Я встретил его на вокзале, когда он ехал в Питер. Ох и здорово мы выпили!
Мне хотелось ударить его.
Когда я шла за закрытым гробом, казалось, одно желание было у меня – увидеть его волосы, погладить их. И когда потом я увидела вместо его красивых, пышных, золотых волос прямые, гладко причесанные, потемневшие от глицерина волосы (смазали, снимая маску), мне стало его безгранично жалко.
Есенин был похож на измученного, больного ребенка. Все время, пока гроб стоял в Доме печати на Никитском бульваре, шли гражданские панихиды. Качалов читал стихи. Зинаида Райх обнимала своих детей и кричала: «Ушло наше солнце». Мейерхольд бережно обнимал ее и детей и тихо говорил: «Ты обещала, ты обещала…»
Мать Есенина стояла спокойно, с каким-то удивлением оглядывая всех. В день похорон нашли момент, когда не было чужих, закрыли двери, чтобы мать могла проститься, как ей захочется.
После похорон начались концерты, посвященные Есенину. В Художественном театре пел Собинов, читал стихи Качалов.
Но потом пошла спекуляция на смерти Есенина. Очень уговаривали и меня выступать на этих концертах. Читать стихи, посвященные мне. Я, конечно, отказалась. Но устроители все-таки как-то поместили мою фамилию на афише.
В день концерта Галя Бениславская привела ко мне младшую сестру Есенина – Шуру, почти девочку. Ей тогда, наверно, не было и пятнадцати лет. Галя сказала, что Щура хочет идти на концерт послушать, как я буду читать.
– Я не хочу, чтобы Шура ходила на эти концерты. Вот я и привела ее к вам, чтобы вы почитали ей здесь.
– Галя, я не буду читать на концерте. Я не поеду.
Как просияла Галя, как вся засветилась!
…Вскоре после смерти Есенина я уехала работать в Брянский театр.
<1960>
Николай Асеев. Три встречи с Есениным
О Сергее Есенине впервые я услыхал в 1913 году.
Маленькая танцовщица Н. В. Н-ва говорила о новом поэте, пришедшем из деревни. Помню, она тогда только что приехала из Китая; навезла оттуда массу лубков и кустарных поделок. В ее квартире, увешанной пестрыми лубками и фонариками, и зашел разговор о Есенине.
Помню, как она сказала:
– Вот подождите, придут новые поэты, сразу всех вас шапками забросают.
Помню, что на эту шутливую угрозу поднялись протесты со стороны бывшей у ней молодежи.
– Это кто же «новые»?
– Кто такие?
– Показывайте, не скрывайте!
Николай Асеев
Чей-то рассудительный примиряющий голос сказал понимающе:
– Это Н. В. на капусту потянуло. У нее тут двое новых святых появилось: стрижены в кружок, сапоги бутылками, в сборку поддевка, кашемировые рубашки…
– Да, да, настоящие русские поэты! Не чета вам, городским заморышам. Исконные, кондовые! Знают русскую старину, помнят древнюю речь.
Тогда же были названы фамилии: Клюев и Есенин.
Для нас, перед глазами которых живым видением стоял «подлинный русский» В. Хлебников с его неимоверно развитым чутьем речи, с огромной памятью и своеобразием внутреннего облика, разговор этот о двух «кондовых» поэтах показался истерическим и напыщенно претенциозным. Мы решили: стилизация. Мы тогда очень подозрительно относились к «национализму». В задорчивой же повхальбе Н. В. Н – ой увидели ту же жажду коллекционировать «национальное», с какой она собирала иконы старого письма и китайские лубки.
Так запомнилась мне фамилия Есенина.
С 1918 по 1922 год я был на Дальнем Востоке. Приехав в феврале в Москву, я услыхал о Есенине, уже как об имажинисте. Говорилось много о нем в связи со «Стойлом Пегаса». Говорилось о том, что в Харькове он и его друзья на публичном вечере устроили шутовское посвящение В. Хлебникова в имажинисты. Хлебников тогда только что оправился от тифа, и мне было неприятно слышать об этом.
Отсюда второе неприязненное ощущение в отношении к Есенину. Помню горько-едкую шутку в стихах, относящуюся к тому времени, написанную Хлебниковым:
Москвы колымага
В ней – два имаго.
Голгофа – Мариенгофа
И Воскресение – Есенина:
Господи отелись!
В шубе из лис! *
* Напечатана в сборнике имажинистов «Харчевня Зорь».
Затем Есенин уехал в Америку. Встретились мы с ним только зимою 1924 года. Я. Г. Блюмкин*(* Я. Г. Блюмкин – б. левый эсер, убийца германского посла Мирбаха.) потащил меня с женой в «Стойло Пегаса», говоря, что там будет Сергей Есенин, и что тот хочет со мной познакомиться.
Наслышавшись о привычках поэта, а в особенности о навыках окружавших его, я долго не соглашался на знакомство в кафе, но Я. Г. Блюмкин был так настойчив и неподатлив на всякие доводы, что мы в конце концов согласились зайти в «Пегасье Стойло». Кафе мало изменилось с 1917 года. В то время оно, кажется, называлось «Кафе Бим-Бом». Только роспись на стенах свидетельствовала о переходе его в руки имажинистов. Мы сели у стены. Есенина еще не было. Какие-то поэтические прически трудились у среднего стола за кофе и яичницей. Долговязый мрачный юноша сидел в углу и муслил во рту карандаш, не то подсчитывая какие-то цифры, не то выискивал рифму. Глаза его были огромны и обведены синяками. За прилавком стоял хозяин кафе, перекладывая пухлыми пальцами пирожное из одной вазы в другую.
Мы выпили свой кофе и, расплатившись, уже собирались покинуть эту провинциальную постановку «Богемы», когда пробежал чем-то взволнованный швейцар, шепча что-то на ухо хозяину. Двери шатнулись и в сопровождении трех или четырех телохранителей вошел С. А. Есенин.
Он был одет очень тщательно, больше того, щеголевато. Ловкое, в талию, пальто, заграничный котелок, белый шелковый шарф, трость на руке с золотым набалдашником. Он вошел и остановился, щурясь от света и улыбаясь бессмысленно и безразлично счастливой улыбкой, в которой, несмотря на ее широту и всеобъемлемость, свежему взгляду видна была едва уловимая доля натянутости. Точно очень хороший актер вышел из-за кулис уже с заготовленной, обманывающей всех своей искренностью и непосредственностью, обаятельной гримасой.
Есенин увидел за столом нас и тотчас же шагнул в нашу сторону. Блюмкин представил нас, называя его
