Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
Накануне же, 23 сентября, Александр отправляет своему приятелю по гатчинским войскам Алексею Андреевичу Аракчееву служебное письмо, в котором называет отца (а письмо по делам службы вполне могло попасть в руки Павла) «Его Императорское Величество» – причем Александр повторяет этот титул в письме два раза, и это никоим образом не могло быть ошибкой[126]. Иными словами, перед отцом Александр открыто, при Аракчееве как свидетеле отрекается от замысла Екатерины.
Есть и еще одно свидетельство тех дней, которое приводит историк Н. К. Шильдер: Александр обратился за помощью к матери, и она ему предложила некий «план», как о том свидетельствует записка Марии Федоровны сыну. Записка, правда, не датирована, но, как следует из ее содержания, была передана через самых доверенных лиц с приказанием сжечь ее после прочтения (и сама Мария Федоровна пишет, что сжигает в тот момент записки сына): «Смогу вас увидеть лишь сегодня поздно вечером. Поэтому, дитя мое, напишите в двух словах, что у вас нового. Во имя Бога, придерживайтесь установленного плана, имейте мужество и твердость, дитя мое. Господь никогда не покидает невинность и добродетель»[127].
В эти же дни жителей Петербурга взволновали предзнаменования. Разноречивые толки вызвало явление метеора – яркой падающей звезды – в небе прямо над царской усыпальницей в Петропавловской крепости. А в самом конце сентября неожиданно разразилась сильная гроза: все очевидцы (и, по сведениям Ростопчина, даже сама императрица) были повергнуты в ужас этим редким для данного времени года природным явлением, вспоминая, что последний раз такая осенняя гроза гремела над столицей в 1761 году, перед самой смертью Елизаветы Петровны[128].
Неизвестно, что при этом думал Александр, но о его внутренних переживаниях в последующие дни много говорит письмо к Лагарпу, написанное 13 октября 1796 года. Ученик обратился к учителю после почти полугодового перерыва с посланием, рекордным по количеству недосказанностей и намеков, которые тем не менее ясно свидетельствуют о состоянии духа Александра. Лейтмотив письма – терпение и надежда на лучшее. «Мог бы я сочинить целый трактат о терпении; ибо мне его очень много надобно. Будем надеяться, вот мой вечный припев», – писал юноша. За этими словами угадываются и тревоги Александра по поводу своего текущего положения между бабушкой и отцом, и его критика окружающей жизни, и желание перемен. Великий князь по-прежнему «обдумывает излюбленные свои идеи», «наблюдает, сравнивает, делает выводы не всегда приятные, однако надеждой смягчаемые». Выразиться здесь прямо он не может, но очень желал бы увидеться с Лагарпом, чтобы «рассказать ему о многом» и «открыть душу». «Спросите сердце Ваше и чувства, они Вам доскажут то, о чем я молчать должен», – восклицает юноша в конце письма. Намекая на свое несчастье, Александр тем не менее подчеркивает единение с родителями: «Не вздумайте, однако, будто притесняют меня; всеми доволен, а в особенности отцом и матушкой»[129].
Какие же «надежды» имел в виду Александр? На самом деле рационально понять его довольно трудно. Разве мог он рассчитывать, особенно после официального разговора с бабушкой, что та передумает или пойдет на какие-либо уступки, даже если внук сам заявит, что царствовать не будет? Или это означает, что Александр все-таки всерьез готовился к побегу из России? Может быть, его уже ждали в Бадене? Как помним, Елизавета Алексеевна полностью разделяла его планы и должна была участвовать в подготовке побега – и многозначительным фактом служит то, что ее письма к матери с начала июня 1796 года и ровно до момента смерти Екатерины II не сохранились в общем комплексе переписки (эта лакуна очень бросается в глаза), то есть, по-видимому, немедленно уничтожались по просьбе самой Елизаветы. А ведь есть еще и третий вариант, самый абсурдный: под надеждой имеется в виду скорая кончина Екатерины – прежде, чем та успеет опубликовать свой манифест. И хотя состояние здоровья императрицы явно ухудшилось (она перестала показываться на больших приемах), неужели любимый внук мог надеяться на это?
Но не будем заниматься досужими домыслами. Все текущие тревоги Александра разрешились для него спустя всего лишь три недели после написания цитируемого письма. В 9 часов утра 5 ноября бабушку хватил удар, она повалилась без чувств на пол в гардеробной и на следующие сутки около 10 вечера скончалась, не приходя в сознание. До возможного срока обнародования манифеста о новом наследнике престола Екатерина II не дожила две с половиной недели. Статс-секретарь Безбородко (а по другой версии – один из братьев Зубовых) передал готовый манифест в руки Павла Петровича, который немедленно его уничтожил[130].
Павел прибыл в Зимний дворец в 8 часов вечера 5 ноября, когда императрица была еще жива. Великий князь Александр с женой и внучки Екатерины находились возле ее распростертого тела, лежавшего на полу на матрасе, за ширмами, и заливались слезами. «Великий князь Павел Петрович расположился в кабинете за спальней своей матери, поэтому все, кому он давал распоряжения, направляясь в кабинет и обратно, проходили мимо государыни, еще не умершей, как будто ее уже не существовало». Тем временем Александр и Константин переоблачились в гатчинскую форму, которая послужит затем моделью для переобмундирования всей русской армии. «Екатерина еще дышала, а все уже думали только о переменах, которые должны совершиться, и о том, кто пришел ей на смену»[131].
В истории России началось новое царствование. Император Павел I питал не меньшее отвращение к Екатерининскому двору и политике матушки в последние годы царствования, и не меньше, чем его сын Александр, хотел бы изменить российскую жизнь. И, в отличие от Александра, у Павла это были не детские ощущения и мечты, а цельная и давно обдуманная программа, исполнения которой он долго (быть может, слишком долго!) ждал и, наконец, получил в руки все те средства, которыми обладал самодержавный Государь. За годы заточения в Гатчине сентиментальный «русский Гамлет» превратился в хотя и не чуждого чувствительности и даже рыцарственности, но очень жесткого человека с тяжелым характером, требовавшего от окружающих неукоснительного соблюдения правил и в прямом смысле воинской дисциплины. Наведение порядка во всех государственных отраслях он сделал главным принципом своих преобразований. Например, бумажные ассигнации, к концу царствования Екатерины II упавшие в цене на треть, должны были вновь вернуться к номинальной стоимости; Сенат, в котором, как в высшем судебном органе империи, накопились тысячи дел, числившихся в производстве по десятку лет, должен был работать днем и ночью до тех пор, пока
