Матрос с «Червоной Украины» - Виктор Иванович Федотов
Конечно, Павел догадывался: не будь он полным кавалером ордена Славы, для него могли бы место и поскромнее найти. Ведь никакой ни генерал, а всего лишь гвардии старшина, что тут ни говори. Он гордился своим званием, но все же понимал, что ему уделено особое внимание, и это было приятно сознавать — значит его боевые дела оценены по высокому счету…
Дубинда лежал в этой послеоперационной двухместной палате, оглядывал белый потолок, белые стены, пустовавшую напротив койку, прислушивался к звонким мальчишеским голосам, долетающим сюда с улицы через распахнутую форточку. Как же все это было необычно для него — после всего пережитого, пройденного очутиться вот в таком белом и тихом раю. Привыкший к грохоту боев, бомбежек, артналетов, к постоянной опасности, к тому, что все время приходилось находиться на людях в землянках, окопах, — теперь он слушал эту тишину, этот невероятный покой и, как ни странно, они даже как-то угнетающе действовали на него, словно бы отделяли от всего мира. Он совершенно отчетливо чувствовал: угнетает его одиночество.
Раненая нога после операции болела, но это была уже не та боль, которую испытывал он, когда ребята тащили его под вражеским огнем на плащ-палатке к своим и он не раз терял сознание. Эта боль была несравнима с той, прежней, она была теперь как бы мирной и не очень сильно беспокоила его, потому что он знал, был уверен: она пройдет, врачи приведут его здесь в полный порядок.
В палату к нему часто наведывалась медсестра Галя, ласковая, милая девушка. Делала уколы, кормила, поправляла сбившуюся подушку. Казалось, она так и норовит предугадать все его желания, готова исполнить любую просьбу. И всякий раз спрашивала с теплой улыбкой:
— Как мы себя чувствуем?
— Вполне нормально, не беспокойтесь, — отвечал Павел, стараясь не морщиться от боли. — Только вот скука заедает: подселили бы кого-нибудь. Койка-то все равно пустует.
— Обязательно подселим, — ласково обещала Галя и неслышно удалялась.
Соседа подселили под вечер. Ввезли на тележке в палату наглухо запеленованного бинтами человека. Оставалось открытым одно лицо. Резко на фоне белой стены выделялся профиль: энергичный подбородок, прямой с чуть приметной горбинкой нос, высокий лоб, ссадина возле левого виска, слегка тронутые сединой волосы.
Когда, уложив его осторожно на койку, сестра и санитары ушли, человек открыл глаза и Настороженно скосился на Павла. Но в следующее же мгновение успокоился, опять закрыл глаза и затих.
— После операции? — спросил осторожно Павел.
Тот вновь посмотрел в его сторону и согласно кивнул.
Уловив этот его уже спокойный взгляд, увидев его лицо, Павел вздрогнул от неожиданности: «Не может быть! Нет, не может этого быть!» Но уже знал, почти был уверен, что не ошибся — он верил в свою зрительную память, она еще никогда его не подводила. Но возможно ли такое совпадение? Нет, это невероятно! Однако память уже перенесла его почти на три года назад и он, заволновавшись, встревожившись, почти наяву вновь увидел перед собой концлагерь под Симферополем, сотни военнопленных за колючей проволокой, нещадно палящее крымское солнце…
Нет, Павел не только увидел это со стороны, отвлеченно, но вроде бы уже опять был там, среди измученных моряков и красноармейцев, стоявших в нескончаемой очереди за кружкой теплой, солоноватой воды. И совершенно отчетливо увидел опять того элегантного немецкого офицера в лакированных сапогах, похожего на киноактера, о котором еще тогда подумал, что тот не может быть немцем — настолько был хорош собой и вызывал доверие своей внешностью. Прекрасно помнил Павел и тот странный эксперимент, проведенный красивым офицером на глазах у сотен военнопленных. Разве забудется, как он, предложив пленным выдать коммунистов, комиссаров и евреев немецкому командованию, на другой же день расстрелял доносчика и помиловал того, на кого был совершен донос? Тогда это произвело ошеломляющее впечатление! Офицер как бы предостерег военнопленных — за подлое предательство можно поплатиться собственной жизнью. Урок был загадочен и слишком нагляден — больше в концлагере не было ни единого доноса, хотя офицер на следующий же день уехал и больше никогда не появлялся. Но уж совсем странным и еще более загадочным показалось тогда то, что помилованный им худой человек в очках, похожий на музыканта, на которого был совершен донос, оказался, как потом Павлу удалось узнать, и в самом деле комиссаром. И офицер, судя по всему, наделенный очень большими полномочиями, не мог, конечно, этого не знать. А расстрелял на глазах у сотен военнопленных не комиссара, а самого доносчика. И ведь все догадывались, что тот ничего не прибавил от себя, а донес правду, но правду, имя которой — предательство…
Потом, после всего случившегося, военнопленные долго не могли успокоиться, тайком обсуждали между собой этот загадочный поступок немецкого офицера. Но до конца так и не могли разгадать…
«Неужели это он? — думал Павел, с сомнением и взволнованностью посматривая на энергичный профиль уснувшего соседа. Тот время от времени стонал тихонько во сне, что-то невнятное вроде бы говорил, но ничего нельзя было разобрать. — Нет, это почти невозможно! Но ведь лицо-то его. Конечно, его! Почему же, в таком случае, он очутился здесь, в московском госпитале? А может, просто совпадение?» — С такими беспокойными мыслями Павел и заснул. А утром, проснувшись, увидел, что сосед лежит с открытыми глазами, и сразу же спросил:
— Как чувствуете себя? — И бросил на него настороженный взгляд, дожидаясь ответа.
Тот молча, утвердительно кивнул: мол, все в порядке, спасибо.
— Скажите, а это не вы тогда шлепнули предателя? — напрямую, без всяких обиняков спросил Павел.
— Когда? — помедлив и скосив на него глаза, слабым голосом произнес сосед. Вопрос, видимо, озадачил его.
— Ну, в сорок втором, в концлагере под Симферополем.
— Вы были там?
— Иначе бы не спрашивал…
Сосед понимающе улыбнулся, и Павел, приметив эту его улыбку, сразу же понял, что остерегаться тому нечего, и вздохнул с облегчением.
— Разве это важно — кто? — спокойно сказал сосед. — Важно другое.
— Что же?
— Важно дать людям понять, что и в такой обстановке надо оставаться людьми до конца. До последнего дыхания…
— Мы знали это.
— Не все. К сожалению, не все…
— Но ведь риск слишком велик!
Сосед чуть приметно, болезненно усмехнулся:
— Вас откуда сюда доставили, с танцевальной площадки?
— Прямым ходом, — засмеялся Павел. — Ногу вот вывихнул — так натанцевался.
— Ничего. Подлечат, еще потанцуете…
— Вряд ли, не поспею. Война-то к концу идет.
— Идет, — согласился сосед,
