Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева
Я решил воссоздать мужественный образ Куприна в скульптуре.
Вся деревня следила за тем, как продвигается моя работа. К сараю приходили мужики и из дальних деревень, говорили о том, что “склипатур хочет человека из глины сработать”.
Дядя Андрей освободил меня от всех работ по хозяйству. Отец, Тимофей Терентьевич, взялся мне помогать.
У отца было какое-то врожденное понимание скульптуры. Возможно, что своими рассказами о ремесле скульптора я разбудил в отце какие-то подспудные чувства. Его очень заинтересовало, что каждая скульптура имеет свой железный каркас, который должен быть и прочен, и гибок, чтобы хорошо держать глину.
Отец с увлечением помогал мне замешивать глину в кадке, по окончании сеанса заворачивал мою дипломную работу в мокрые, но хорошо отжатые тряпки. А для станка, чтобы фигура вращалась, мы с успехом приспособили старое колесо телеги.
Отец отходил от работы и долго, внимательно смотрел на нее издали, иногда же начинал во все стороны поворачивать “Камнебойца” на станке. Он и за глиной “ухаживал” и помогал мне формовать.
Помню, как не удавалась мне левая нога фигуры камнебойца.
В таких случаях я всегда делаю перерыв в работе. Пошел на пчельник. Вернулся домой, смотрю – левая нога на месте.
Во время моего отсутствия отец пододвинул ногу, и все получилось как нельзя лучше.
Вылепил я Ивана Куприна. Земляки мои довольны:
– Ну, акурат Иван Куприн.
И начали меня расспрашивать, для чего все это я сделал, какой будет из этого толк.
Я объяснил, что пошлю свою работу в Москву, а там ее, возможно, и в музей примут: люди будут смотреть.
– Это мало радости, – услышал я в ответ. – Ты что-то скрываешь.
Мне трудно было уверить моих зрителей, что у меня нет от них никаких тайн. Но в деревне уже говорили о том, что Ивана Куприна отольют в Москве из чугуна, приделают к нему пружины и получится машина, которая сама будет камни дробить.
– Вот это толк будет!..
Мою работу увидел Полозов. Он прислал мне деньги на отливку статуи и короткую записку, в которой было сказано: “Не забывай нас, когда будешь велик”»[104].
Защита работы прошла успешно. Труды молодого скульптора были вновь заслуженно высоко оценены профессорами Московского училища живописи, ваяния и зодчества.
В эти годы Конёнкова по-прежнему не оставляли материальные затруднения, и потому так своевременен был заказ на длительную масштабную работу, весьма престижную для студента, которую он получил по протекции Волнухина: исполнение скульптур кариатид – лепнины дома чаеторговца С. В. Перлова на Мещанской улице. Над ними он трудился в течение трех лет, с 1895 по 1897 год, а центральной стала композиция «Атлант и кариатида». Сергей Глаголь упоминал об этом: «Большую часть работы имел молодой скульптор, конечно, от архитекторов и подрядчиков. Так между прочим выполнил он кариатиды для дома Камзолкина на Мещанской»[105]. Сам автор рассказывал так:
«Вскоре я получил первый в жизни заказ – выполнить кариатиды для дома чаеторговца Перлова на Мещанской улице[106] (ныне проспект Мира).
Недавно я отправился на “экскурсию”, захотелось еще раз посмотреть на произведение моей юности. Один из прохожих, человек в рабочей спецовке, заметил, как я внимательно рассматриваю кариатиды. Он не удержался и сказал мне: “Я уж сколько лет прохожу здесь мимо и каждый раз любуюсь ими. Здорово сделаны!”
Признаюсь, мне было приятно услышать эту искреннюю похвалу декоративной работе ученика Московского училища живописи, ваяния и зодчества.
Когда я получил деньги от подрядчика за кариатиды, я первым делом отделил 35 рублей, купил на них швейную машину и, уезжая на каникулы, отвез ее в подарок сестре. Это сразу изменило взгляд стариков на мою профессию.
Кроме того, я привез с собой Малую серебряную медаль, полученную за этюды, а тогда в нашей местности была только одна медаль – у волостного»[107].
Немаловажно и то, что за один из учебных этюдов Сергею Конёнкову предлагали получить и большую серебряную медаль, но он от такой награды отказался, следуя мудрому совету своего наставника Волнухина. Получение большой серебряной медали в стенах училища означало окончание освоения учебных программ, а пока молодой скульптор еще нуждался в прохождении школы мастерства. Последние три годы в училище Конёнков посвятил продолжению работы в мастерской и освоению научных дисциплин, с чем неизменно успешно справлялся. Позже он окончил итоговую композицию «Камнебоец», которую представил на конкурс получения высшего знака отличия МУЖВЗ – большой серебряной медали.
Ныне такие награды Московского училища стали раритетами, как правило, принадлежат частным собраниям. На аверсе медали выбит символ училища – образ крылатой музы-покровительницы искусств, или ангелицы, с лавровыми венками в обеих руках, в окружении атрибутов искусств, чеканное и гравированное изображение в горельефе, на реверсе, в центральном регистре, – надпись: «Достойному».
Итак, в 1896 году Сергей Конёнков, ученик Волнухина и Иванова, окончил освоение учебных программ Московского училища живописи, ваяния и зодчества со званием неклассного художника[108], являясь уже, бесспорно, профессиональным самобытным скульптором, что позволяло ему вступить на самостоятельный творческий путь. Он стремился остаться в стенах училища, которое значило для него столь много, преподавать здесь. Ему были обещаны и должность профессора, и мастерская, но неожиданно на ту же должность и именно в ту же мастерскую был приглашен известный русско-итальянский скульптор Паоло (Павел Петрович) Трубецкой[109], недавно получивший престижный заказ от императорской семьи – создать монументальную конную статую Александра III для установки в Санкт-Петербурге.
Сергею Конёнкову пришлось отказаться от своей мечты о преподавании, вернее, отсрочить ее исполнение на некоторое время. Со свойственным ему упорством скульптор все же добьется своего: пройдут годы, и он вернется в эти же стены в статусе преподавателя, хотя училище уже будет преобразовано в Свободные художественно-технические мастерские – ВХУТЕМАС.
Конёнков, твердо решив продолжать профессиональный путь ваятеля, был убежден, что для этого необходимо дальнейшее совершенствование мастерства, и потому принял решение о поступлении в санкт-петербургскую Императорскую Академию художеств. Словно подводя итого этому периоду его жизни и творчества, Глаголь, как правило высоко оценивая произведения смоленского ваятеля, все же высказывал и критические замечания о них. Он писал: «Вообще за период времени, когда Конёнков был учеником натуралистической школы, им вылеплен был ряд произведений, к которым трудно было бы придраться даже самой строгой натуралистической критике. Ограничиваемся, однако, приведением снимков только с двух таких статуй художника, представляющих удивительно правдивый и выразительный этюд задумавшегося деревенского мальчугана и слепого мужика. Как-никак, но не в этих натуралистических созданиях Конёнкова его оригинальность, его своеобразная сила. Само собою разумеется, что статуя “Камнебойца” была одобрена, Конёнков получил за нее большую серебряную медаль и уехал
