Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев
Разводы в СССР обязывали мужа, требующего развод, платить алименты на детей и финансово обеспечивать жену лишь в случае ее инвалидности или жену-домохозяйку, не имеющую права на служебную пенсию. К Решетовской это не относилось. Она работала доцентом, имела право на пенсию и была бездетной. В этом случае подлежало разделу лишь движимое и недвижимое имущество. Квартира в Рязани отходила Решетовской, дачка «Борзовка» – Солженицыну. У супругов были уже две машины, их раздел не вызывал споров. Теперь, как было очевидно из статьи Владимирова, к Солженицыну предъявлялись и финансовые претензии, связанные с его гонорарами за границей. Западные читатели могли воспринимать эти требования как справедливые, так как в США, например, при разводе разделу подлежали и финансовые активы.
Вторая просьба Солженицына касалась недавно опубликованной в Англии и США его биографии, написанной Давидом Бургом и Джорджем Фейфером. Солженицын считал, что в этой книге содержится множество ошибок и намеренных искажений, и просил меня внимательно ее прочитать и написать подробную рецензию для разных газет. Бург и Фейфер готовили книгу о Солженицыне давно, и Фейфер несколько раз приезжал в СССР для сбора материала. Часть сведений о личной жизни Солженицына он получил у Вероники Туркиной, двоюродной сестры Решетовской, и ее мужа Юрия Штейна. Весной 1972 года они эмигрировали из СССР и собирались обосноваться в США. Солженицын пытался остановить публикацию этой книги и публично назвал авторов «прохвостами», «собирающими сплетни». Бург – это был псевдоним Александра Долберга, «невозвращенца» из СССР, попросившего политического убежища на западе во время туристической поездки. А Фейфер был несколько лет корреспондентом в Москве от разных газет. Он специализировался на скандалах, судебных делах, тайной проституции в Москве и тому подобных темах.
Книга Бурга и Фейфера «Солженицын. Биография» вышла в США и в Англии в конце 1972 года и вызвала довольно обширную дискуссию в прессе[69].
Кроме этих двух просьб, имевших «срочный» характер, было несколько других. Важной из них была просьба установления контакта с адвокатом Солженицына Фрицем Хеебом, жившим в Цюрихе, и в оказании ему помощи в некоторых делах. Главным из них была попытка Солженицына каким-то образом запретить публикацию на Западе «воспоминаний» Решетовской, которые она, как было известно Солженицыну, писала с помощью специально прикрепленных к ней двух профессиональных журналистов Агентства печати «Новости» (АПН). У Решетовской оставался обширный архив, сотни писем Солженицына, большая коллекция фотографий. Солженицын считал книгу воспоминаний Решетовской проектом КГБ, задуманным для его дискредитации. Для Александра Исаевича было очень важно закончить бракоразводный процесс, который продолжался уже почти три года. Без регистрации своего нового союза с Натальей Светловой он не имел возможности легально жить в Москве. В то же время на даче Ростроповича он также жил «без прописки», и местная милиция уже два раза предупреждала его о необходимости покинуть эту «правительственную зону». Конфронтация писателя с властями обострялась, и уже шли разговоры о возможности его высылки из страны. Реальность такой высылки возрастала, и появление в «самиздате» «Архипелага» или публикация этого произведения за границей не могли бы остаться без ответных действий властей.
Между тем, высылка Солженицына за границу, которую он сам считал весьма вероятной, до окончания развода с Решетовской и регистрации брака с матерью его детей создала бы множество проблем. В этом случае бракоразводный процесс пришлось бы завершать на основе западного законодательства, т. е. с разделом всех финансовых активов Солженицына за границей, размеры которых были известны лишь адвокату Хеебу. Во время заседаний суда в Рязани Решетовская произносила длинные обвинительные речи и обычно требовала отсрочки, каждый раз на шесть месяцев – и эти требования удовлетворялись судом. Но в Рязани эти речи не привлекали никакого внимания. На Западе же все было бы иначе. Солженицын мог бы оказаться на длительный срок разделенным со своими детьми, а между тем Наталья Светлова ждала еще одного ребенка.
Семейные дела явно приобрели приоритет, и Солженицын был крайне обеспокоен переносом дискуссии о них на страницы западной прессы и в передачи зарубежного радио. Он просил меня как можно быстрее дать ответ на статью Владимирова. Солженицын также сказал, что он не отказывается от финансовой помощи Решетовской, и передал мне написанную на бумажке небольшую справку о размере сумм в валюте, которые уже переводились ему адвокатом через Внешторгбанк СССР.
По дороге на станцию мы условились о конфиденциальной связи. Она устанавливалась через Роберта Кайзера, корреспондента «Вашингтон Пост» в Москве. Я с ним регулярно встречался в 1970–1972 годах, обычно в Государственной библиотеке имени Ленина. Кайзер встречался также с Солженицыным и несколько раз брал у него интервью. Американские журналисты в Москве имели привилегию пользоваться дипломатической почтой. Британским или французским журналистам их посольства в Москве такой возможности не предоставляли.
Солженицын прощался со мной по русскому обычаю с объятиями и поцелуями. Раньше мы обычно расставались более спокойно. «Не стройте иллюзий, Жорес, – сказал он, – не пустят они вас обратно; это уже навсегда».
Непосредственное вмешательство в семейные дела Солженицына не было для меня особенно приятной перспективой, но я был готов ему помочь. Было очевидно, что КГБ действительно использует бракоразводный процесс для того, чтобы держать писателя в постоянном напряжении. И я, и моя жена уже с первой встречи с Солженицыным и Решетовской в 1965 году могли видеть, что теплоты, а тем более нежности в их отношениях не было. Это же заметил и Тимофеев-Ресовский.
Приехав в Лондон 14 января 1973 года, я после двух-трех дней адаптации посетил лондонский офис «Нью-Йорк таймс» и получил там копию статьи Владимирова. Она была очень примитивна и содержала множество ошибок и намеренных искажений. Было также очевидно, что в подготовке текста участвовала и Решетовская. Странным казалось вообще появление этой статьи; она занимала почти половину страницы в американской газете. Не мог же конфликт Солженицына с женой интересовать американцев в таком объеме! Обычно о таких проблемах в серьезных западных газетах пишут лишь в отделах «светской хроники».
Я быстро написал ответ и попросил моих новых лондонских друзей отредактировать мой не слишком еще совершенный английский. У меня среди привезенных фотографий было и фото «Борзовки», которая по американским стандартам смотрелась как хижина, а не вилла. Не было видно и «живописной реки», – Истья летом пересыхает и превращается в небольшой ручей. Я написал, что в Москве Солженицыну жить не разрешают органы милиции, так как пребывание в столице приезжих дольше двух дней требует по закону регистрации. Кратко объяснил и особенности бракоразводных дел по советскому законодательству. Написал, что Солженицын оказывает своей жене достаточную финансовую помощь…
Озаглавленная «В защиту Солженицына», моя статья с фотографией – ответ Владимирову – была опубликована в «Нью-Йорк Таймс» 26 февраля 1973 года[70] и в этот же день ее перевод на русский транслировался «Голосом Америки» и радиостанцией «Свобода». Из-за разницы во времени Решетовская в Рязани услышала изложение моей статьи только на следующий день и была крайне возмущена. В это время у нее уже были контракты с АПН о подготовке книги воспоминаний о Солженицыне, вместе с ней работал над этой книгой редактор К. И. Семенов. Книга эта, естественно, предназначалась для публикации лишь на Западе.
Агентство печати «Новости», публиковавшее статьи и книги исключительно для зарубежного рынка, функционировало в тесном сотрудничестве с КГБ и отделом пропаганды ЦК. В одном из своих писем Майклу Скаммелу, автору биографии Солженицына, Решетовская впоследствии сообщала: «…Защищая Солженицына, Ж. А. Медведев одновременно задел меня. Поскольку статья его была ответом на статью корреспондента АПН, то, чтобы сказать свое слово, мне не оставалось другого выхода, как обратиться в АПН, куда я позвонила из Рязани, прося соединить меня с «американским» отделом, а там попросила прислать ко мне кореспондента из АПН»[71]. К Решетовской прислали сразу двух корреспондентов АПН из Москвы, и она передала им свой ответ, эмоциональный, сумбурный и нелепый именно с точки зрения защиты ее позиции в бракоразводном процессе («никакие миллионы не могут компенсировать моей потери веры в этом человеке»). Она спорила с его Нобелевской лекцией. Она также сообщала, что еще в 1970 году, когда она поняла, что предстоит развод, она пыталась покончить жизнь самоубийством.
