Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

хозяйств бураку за право быть увиденными и услышанными. К 1935 году они уже более десяти лет дискутировали с японскими феминистками и оспаривали их подход к овеществлению женщины как категории, утверждая, что критика семьи феминистками неполноценна, поскольку они не понимают, что институт семьи функционирует только благодаря материальному и дискурсивному изгнанию общин бураку. Прочтение слов старика в контексте этой критики и серии забастовок на текстильных фабриках, организованных женщинами-бураку в Миэ в середине 1920-х годов, помогает понять, что социогенные условия (которые, как он чувствовал, являлись причиной его пребывания в бездне) могли реально улучшиться – к возможному разочарованию авторов доклада – только путем сноса структур и изменения менталитета, которые удерживали старого бураку во тьме[249]. Женщины, объединившиеся как внутри «Суйхэйся», так и за ее пределами, осознавали, что реформы и включение в общину не являются достаточным вызовом той тьме, в которой они жили. Вместо того чтобы взывать к сочувствию иппанминов, они создали сеть взаимовыручки и взаимопомощи, которая объединила женщин: от лесов Асамы в фабрики до домохозяйств, где они работали как прислуга за мизерную плату не покладая рук. При этом всех этих женщин выставляли сексуальными извращенками, которых надо стыдить, контролировать и перевоспитывать.

Многие движения, связанные с «Суйхэйся», обращали внимание на то, что позже будет теоретизировано экономистами феминистского толка и исследователями социального воспроизводства: универсальная потребительская корзина, которая формирует основу заработной платы, определяется постоянной политической борьбой. И даже для расчета средней по стране корзины требуется наличие неких расово и гендерно «других», о нуждах которых государство не стремится заботиться. Социологи-феминистки, такие как Дж. К. Гибсон-Грэм[250], показали, что в капиталистических обществах, где доминирует гетеропатриархальный семейный уклад, народы и сообщества, признанные неспособными создавать такие семьи, не включались в расчеты прожиточного минимума[251]. Они также были признаны неспособными получать что-то большее, чем вспомогательная заработная плата. Аналогично писатели и активисты «Суйхэйся» публично критиковали тот факт, что уровень жизни рабочих бураку не учитывался в обобщенном понимании потребностей – весьма спорной категории, тесно связанной с концепцией общественно необходимого рабочего времени.

Несколько женщин, писавших для женской колонки в «Суйхэй симбун» и для женской страницы в «Суйхэй гэппо», ежемесячнике отделения «Суйхэйся», задали параметры этой дискуссии[252]. Анализ условий жизни женщин-бураку не отрицал возможности солидарности между ними и женщинами иных сословий или мужчинами-бураку, но указывал на необходимость акцентирования на замкнутом круге притеснений, которым они подвергались.

Эссе, опубликованное 20 августа 1924 года в женской колонке под названием «С точки зрения женщин-бураку», позиционировало их следующим образом: «Мы, женщины-бураку, не должны забывать, что в современном обществе являемся объектом утроенных страданий. 1. Потому что мы бураку (мы терпим гораздо больше оскорблений, чем мужчины). 2. Потому что мы не можем сами выбирать способ зарабатывать себе на жизнь (мы лишены свободы выбора профессии и [мы], как правило, пролетарии и подвергаемся экономической эксплуатации). 3. Потому что мы женщины (с нами обращаются скорее как с рабами, чем как с людьми)».

Вслед за этим разъяснением автор, пишущая под псевдонимом Кэй, призывает мужчин-бураку задуматься о своем соучастии в причинении им утроенных страданий: «Я не думаю, что мужчины, которые видят, как нас унижают, потому что мы бураку, понимают всю боль, которую мы испытываем. Они участвуют в движениях, призывающих к гуманизму и любви к ближнему, но при этом относятся к собственным матерям как существам низшего порядка только потому, что они женщины, и смотрят на них как на паразитов. Мужчины, которые существуют за счет своей силы или оскорбляют нас, – не имеют никакой ценности для движения “Суйхэй”»[253].

Во второй статье, опубликованной в октябре, Кэй обратила свой взгляд на «обычных женщин»: «Мы не знаем деталей жизни обычных женщин, особенно из буржуазии, поскольку мы видим и слышим об этом только в газетах и журналах. Они, наверное, живут во власти мужчин и верят, что единственная работа для женщин – это рожать детей, следить за собой и элегантно кланяться своим мужьям с видом знатока древних традиций. В крайних случаях они делегируют ответственную женскую работу, такую как забота о доме и воспитание детей, наемным работникам и просто разукрашивают себя как павлины. И к ним относятся как к благородным дамам»[254].

Указав на невидимый труд по дому наемного персонала, который позволяет женщинам-буржуа, ведущим якобы самый прогрессивный образ жизни, не заботиться о быте, Кэй переходит к их лицемерию. В то время пока они сами хранят идеализированные семейные отношения, необремененные большой семьей, все еще распространенной, особенно в сельской местности, их взгляды на общины бураку выдают их невежество: «В последние годы многие проснулись – они называют себя новыми женщинами. Они говорят об экономической демократии, освобождении женщин или о равенстве мужчин и женщин. Тем не менее разве они не дискриминируют нас, буракуминов, или не подвергают остракизму?»[255].

Что примечательно, Кэй заканчивает свою статью утверждением, очень похожим на высказывание пожилого буракумина из Асамы. Она заклинает своих сестер: «Мы наконец-то нашли свою утреннюю звезду, которая явилась после длинной и темной ночи». Ее цель – не включение в деревенскую общину благодаря генеалогии, а освобождение 300 000 собратьев-буракуминов. С ее сестрами во главе.

Женская организация, связанная с «Суйхэйся», существовала на протяжении десятилетия, не обращая на себя внимание полиции. В «Женщинах, стремящихся к горизонту», исследовании женского крыла «Суйхэйся» по мере его развития внутри общего пролетарского движения, Судзуки Юко приходит к выводу, что центром этого движения был остров Кюсю (особенно Фукуока), где деятельные активистки объединили силы с ораторами[256]. Работа Судзуки предлагает нам модель того, что становится очевидным, если обратить внимание на другие регионы за пределами Асамы, на другие центры активности «Суйхэйся» в Миэ в 1920–1930-е годы, такие как Хино Нитёмэ. И вот перед нами богатая палитра открытого сопротивления и удивительных экспериментов среди женщин, которые услышали эти первые призывы к совместной борьбе[257]. Архивная тишина и преднамеренное искажение дошедших до наших дней письменных свидетельств позволяют мне осознать ту неоспоримую силу, с которой рабочие женщины-бураку противостояли всей дисциплинарной машине – и требовали включить себя в общество, которое было к этому совершенно не готово и не желало избавлять их от утроенных страданий[258].

Конфликт на фабрике «Мацусака момэн» в Канбэ

Почти в то же время, когда в «Суйхэй симбун» появилась женская колонка, группа женщин (многие из которых были бураку), работавших на текстильной фабрике в Кайбане, районе деревни Канбэ, к югу от города Мацусака, начали организовываться