Короче, Пушкин - Александр Николаевич Архангельский

Ты катишь волны голубые

И блещешь гордою красой.

Как друга ропот заунывный,

Как зов его в прощальный час,

Твой грустный шум, твой шум призывный

Услышал я в последний раз.

Привычные мотивы, романтический конфликт, безнадежность:

Мир опустел… Теперь куда же

Меня б ты вынес, океан?

Судьба земли повсюду та же:

Где капля блага, там на страже

Уж просвещенье иль тиран.

От строфы к строфе противоречия нарастают. И самое заметное и важное из них: нам говорят, что свобода утрачена, любовь потеряна, кумиров больше нет – Наполеон угас, Байрон умер, – впереди порабощение, неважно, от кого оно исходит. Но в самом тексте “явлена… несомненная свобода” (выражение С. Бочарова и И. Сурат) – в интонации, мысли, владении формой. Внутри подневольного существования обнаруживается полое пространство, в котором можно затаиться и принадлежать себе:

В леса, в пустыни молчаливы

Перенесу, тобою полн,

Твои скалы, твои заливы,

И блеск, и тень, и говор волн.

Скепсис никуда не делся. Но робко пробивается новый мотив. Свобода прячется внутри несвободы, а несвобода таится в свободе.

В Михайловское Пушкин прибыл 9 августа 1824 года и наконец-то встретился с родителями, братом Львом и сестрой Ольгой. И тогда же столкнулся с ситуацией, которую заранее вообразить не мог. 31 октября он расскажет о ней в письме Жуковскому, пожизненному старшему другу.

Отец, “испуганный моей ссылкою, беспрестанно твердил, что и его ожидает та же участь”. Сергею Львовичу предложили “должность распечатывать мою переписку, короче быть моим шпионом… я решился молчать. Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие. Я все молчал. Получают бумагу, до меня касающуюся. Наконец, желая вывести себя из тягостного положения, прихожу к отцу, прошу его позволения объясниться откровенно… Отец осердился. Я поклонился, сел верхом и уехал. Отец призывает брата и повелевает ему не знаться avec ce monstre, ce fils dénaturé [10]… Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю все, что имел на сердце целых три месяца. Кончаю тем, что говорю ему в последний раз. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить. …чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? рудников сибирских и лишения чести? Спаси меня хоть крепостию, хоть Соловецким монастырем”.

В итоге сын и отец примирились; так Пушкин заново узнал отца – сначала с худшей стороны, потом скорей с хорошей, во всяком случае, приемлемой. Люди, в том числе и близкие, меняются, человек не сводится к привычному образу, он непредсказуем – опять же, покуда жив. Об этом и первые главы “Онегина”, и поэма “Цыганы”: ничего завершенного, ничего однозначного и ничего, лишенного противоречий. Но одно дело – проекция житейских обстоятельств в литературу, другое – реальность.

Второе важное “переоткрытие” касалось няни. Арина Родионовна при маленьком Пушкине не состояла; ее определили в няни к старшей Ольге, а потом к младшему Льву. Александром занималась Ульяна Яковлева – видимо, как раз она попала под раздачу Павлу Первому и дрожащими руками стягивала с Пушкина картуз. Но в большом и бестолковом барском доме все занимаются всем; соприкасался юный Пушкин и с Ариной, благодаря чему полюбил историю про Бову Королевича, позднюю богатырскую сказку с заметным привкусом масскульта, – почти наверняка ее рассказывала детям Арина Родионовна. Это нам известно более или менее точно. А дальше начинается туман. То ли Арина Родионовна воспитала Пушкина и укоренила в “русском мире”, то ли никакого ощутимого воздействия не оказала и “русский мир” пришел к нему гораздо позже, в ссылке.

Уже первый пушкинский биограф Павел Анненков метался – сначала написал о коренном влиянии Арины, потом о полной неспособности такое влияние оказать. За ним последовали другие пушкинисты; в логике одних национальный поэт должен был получить духовную прививку, да здравствует Арина Родионовна; в логике других всемирная отзывчивость производна от хороших книжек – да здравствует отцовская библиотека. Почему нельзя опираться на то и на это – неясно.

А дальше начались ученые гадания. Примерно как с “утаенной любовью”. Чей именно образ создан в раннем стихотворении “Сон” (1816)? То ли бабушки Марии Ганнибал, то ли няни Арины, то ли сразу обеих, то ли это вымышленный персонаж. “Ах! умолчу ль о мамушке моей, / О прелести таинственных ночей, / Когда в чепце, в старинном одеянье, / Она, духов молитвой уклоня, / С усердием перекрестит меня / И шепотом рассказывать мне станет / О мертвецах, о подвигах Бовы… / <..> / …Драгой антик, прабабушкин чепец / И длинный рот, где зуба два стучало, – / Всё в душу страх невольный поселяло. / Я трепетал – и тихо наконец / Томленье сна на очи упадало”.

Невозможно с точностью сказать, о ком тут идет речь. Насмешливое “длинный рот”, в котором “зуба два стучало”, может относиться и к бабушке, и к няне, и к кому угодно. А строка “Всё в душу страх невольный поселяло” спустя годы отзовется в другом “педагогическом” стихотворении “В начале жизни школу помню я”, где Мария Алексеевна и Арина Родионовна будут одинаково ни при чем:

Смиренная, одетая убого,

Но видом величавая жена

Над школою надзор хранила строго. <..>

Всё – мраморные циркули и лиры,

Мечи и свитки в мраморных руках,

На главах лавры, на плечах порфиры[11] —

Всё наводило сладкий некий страх

Мне на сердце; и слезы вдохновенья,

При виде их, рождались на глазах.

Никто не сомневается, что многие пушкинские письма и стихи времен ссылки связаны с именно с Ариной и что к ней восходит образ няни из третьей главы “Онегина”, а ее сказания – источник бессмертной сцены “Татьяна в лес; медведь за нею”. А то, какую роль она сыграла в детстве, – предмет для словесных баталий. И тут единственно разумная позиция – нейтралитет; мы не знаем, по какой причине детские следы затерлись, а память о Михайловском осталась.

В Михайловском Арина Родионовна числится по ревизской переписи 1816-го. В 1824-м ей исполнилось шестьдесят шесть лет; она давно уже была щербата и морщиниста – и жилось ей, судя по всему, несладко. Пушкин старушку приблизил, главную врагиню, управляющую Розу Григорьевну Горскую, выгнал. В “домик няни”