Короче, Пушкин - Александр Николаевич Архангельский

дистанцию. Раевский повлиял на него на Северном Кавказе, в Каменке, Киеве, Одессе, при этом сохранил иллюзию “неподавления”. В отличие от воспитательно настроенных Рылеева, Бестужева, Орлова.

Но Тургенев, Чаадаев, даже Фёдор Глинка открывали для поэта глубину. А что же проповедовал Раевский, кроме отрицания как такового? Мы не знаем. Фехтующий ум, острота и точность наблюдений – при отсутствии больших идей. Порою кажется, что он химера, увлекающая неизвестно чем. То ли обещанием блестящей будущности, которое ничем не обернется (Александр Раевский “будет более нежели известен” – Пушкин брату Льву). То ли манящей пустотой, наигранной загадочностью, демонстративным холодом. Даже любящий отец, бесстрашный генерал Николай Николаевич Раевский, с надрывом говорил о сыне: “У него ум наизнанку; он философствует о вещах, которых не понимает, и так мудрит, что всякий смысл испаряется. То же самое с чувством: он очень любит Николашку [ребенка-черкеса, привезенного с Кавказа] и беспрестанно его целует, но он так же любил и целовал собаку Аттилу. Он не верит в любовь, так как сам ее не испытывает и не старается ее внушить”.

Под стать характеристике и внешность. Биограф Пушкина Викентий Вересаев так описывает Александра: “высокий, костлявый, с маленькой головой и темным морщинистым лицом; очень длинный разрез рта с извилистой линией тонких, насмешливых губ; и маленькие изжелта-карие глаза, светящиеся сквозь стекла очков никогда не потухающих едкой насмешкой. Пушкин не мог выносить взгляда этих глаз… чтобы чувствовать себя при этом свободно, он тушил в комнате свечи, и они разговаривали в темноте”.

Общению двух Александров мешало соперничество за Елизавету Воронцову. Язвительный Филипп Вигель считал, что именно Раевский намекнул генерал-губернатору на пушкинскую связь с его женой и посоветовал отправить Пушкина на саранчу. Так это или нет, но поэт не пожелал поддерживать переписку с Раевским, хотя узнавал о его судьбе. Ирония истории: согласно пушкинисту Бартеневу, в 1828 году Александр Раевский “с хлыстом в руках остановил на улице карету графини Е.К. Воронцовой, которая с приморской дачи ехала к императрице, и наговорил ей дерзостей”. (Михаил Гершензон добавляет – кричал “берегите наших детей” или “нашу дочь”.) И обманутый муж Воронцов вновь подвел патриотический фундамент под смертельную обиду рогоносца; он донес, что Раевский не поддерживает Русско-турецкую войну. Любовника отправили подальше от коварной Елизаветы Ксаверьевны, как четырьмя годами ранее выслали в Михайловское Пушкина.

Финал Александра будет печален. Все останется позади: магнетизм, схоластика, блеск опустошившего себя ума, забота о близких, сострадание поверх презрения. Полное, иссушающее одиночество в прекрасной, райски равнодушной Ницце.

Департамент Приморские Альпы.

Мэрия Ниццы.

От пятого ноября тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, в три часа по полудни.

Акт о кончине дворянина Раевского, Александра, скончавшегося в Ницце, улица Франции, пансион “Италия”, вчера в одиннадцать часов вечера, звание – русский полковник, семидесяти трех лет… сын покойного дворянина Раевского, Николая, без прочих сведений.

Как могло случиться, что Пушкин попал под влияние завораживающей пустоты? Возможно, он устал от доморощенных философов и нуждался в безыдейности как новой норме. Ему повстречался Раевский, а мог повстречаться другой: не демон соблазнил поэта, а поэт решил нуждаться в демоне. И в том, чтоб его соблазнили.

…Тогда какой-то злобный гений

Стал тайно навещать меня. <..>

Неистощимой клеветою

Он провиденье искушал;

Он звал прекрасное мечтою;

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

Демон, 1823

Скепсиса полна и любовная лирика этой поры; поздние стихи на Юге и ранние стихи на Севере сложились в общий скептический цикл. А потом они отзовутся в лирике конца 1820-х; в стихотворении “Ангел” (1827) Пушкин ответит сам себе: “В дверях Эдема Ангел нежный / Главой поникшею сиял, / А демон, мрачный и мятежный, / Над адской бездною летал. / <..> / …Не все я в небе ненавидел, / Не все я в мире презирал”.

Одно из самых известных – и самых холодных, самых безжалостных – пушкинских стихотворений этого периода посвящено памяти Амалии Ризнич. Ее муж, богатый одесский негоциант, владел судами, торговал хлебом, исполнял обязанности директора одесского театра и состоял в правлении Ришельевского лицея. Заметная для города фигура. Несмотря на это, Амалия (между прочим, дочь венского банкира Риппа) в доме губернатора Воронцова не была принята; Елизавете Ксаверьевне хватало проблемы с Собаньской. Зато местное мужское общество нашло себе приют у Ризничей. Вист, танцы, разгулье; тяжеловесная красота хозяйки дома… Пушкин, перебравшийся в Одессу в 1823-м, увлекся Амалией и, по одним слухам, соперничал с помещиком Собаньским, по другим – с князем Яблоновским. Множество его рисунков атрибутированы как портреты Ризнич.

И вот случается трагедия. Молодая, цветущая женщина теряет только что рожденного сына, у нее открывается чахотка, весной 1824-го она уезжает за границу, фактически расстается с мужем, а в 1826-м Пушкин одновременно получает два известия. О смерти бывшей возлюбленной и о казни друзей-декабристов.

Сохранилась пушкинская запись:

Усл. о см. 25.

У. о с. Р.П.М.К.Б: 24.

Обычно ее расшифровывают так: “Услышал о смерти Ризнич 25 июля 1826 года. Услышал о смерти Рылеева, Пестеля, Муравьева, Каховского, Бестужева 24 июля 1826 года”.

И на том же листе беловая рукопись элегии, дата – 29 июля 1826 года:

Под небом голубым страны своей родной

Она томилась, увядала…

Увяла наконец, и верно надо мной

Младая тень уже летала;

Но недоступная черта меж нами есть.

Напрасно чувство возбуждал я:

Из равнодушных уст я слышал смерти весть,

И равнодушно ей внимал я. <..>

Где муки, где любовь? Увы, в душе моей

Для бедной, легковерной тени,

Для сладкой памяти невозвратимых дней

Не нахожу ни слез, ни пени.

Считается, что Пушкин не находит для Амалии “ни слез, ни пени” (сожалений), поскольку казнь друзей перевешивает весть о кончине возлюбленной. Но куда вероятней другое: поэта не может потрясти ничто – ни потеря любимой, ни гибель друзей, – он больше не верит ни в вечную жизнь, ни в перспективы переменчивой истории. Его религия теперь – безнадежность. Повторимся: и в любви, и в дружбе. Именно поэтому он пишет свою любовную элегию как бы на полях стихотворения Константина Батюшкова “Тень друга”.

Я берег покидал туманный Альбиона:

Казалось, он в волнах свинцовых утопал. <..>

Вся мысль моя была в воспоминанье

Под небом