Война глазами мальчишки - А. В. Вавилов

с ней у дверей, ведущих из коридора в дом. В одно мгновение мама рывком открыла дверь и толкнула меня. Я тут же забился под кровать. В коридоре раздалась стрельба из автомата. Фашист расстреливал моих самых близких людей. Невозможно передать словами, что я чувствовал в тот момент. Но вот стрельба прекратилась и убийца из коридора вошел в дом. Из-под кровати я видел только ноги, обутые в сапоги. Вот они приблизились к кровати, под которой я сидел, а затем отошел дальше. Фашист выстрелил по окнам, потом подошел к кровати, стоящей у противоположной стороны, заглянул и… вышел. Немного погодя, вышел и я в коридор. Там лежали убитые. Струйки крови растекались по полу. Я присел возле мамы, у ее изголовья. Ее открытые и такие родные глаза были безучастны ко всему. Я звал ее, но она не отозвалась, бабушка тоже не ответила, не протянула ко мне свои натруженные руки, не положила их на мою голову. Дедушка был смертельно ранен, но был еще в сознании и с моей помощью выбрался во двор.

Я видел, как горят многие дома нашей деревни, слышал стрельбу, как ревели коровы. Дым окутал всю деревню. Через несколько минут наш дом весь был объят пламенем. Никто не гасил пожара, никто не кричал, не просил помощи у окружающих.

В это время мимо нашего дома в сторону леса бежали две женщины, они позвали с собой и меня. Я очень хотел увести Трофима Фроловича, но он не мог двигаться. Плача от бессилия и горя, я убегал по заснеженному огороду, к лесу. Бежать по глубокому снегу было очень трудно».

Кровавый разгул продолжался. Убийца зашел в дом вдовы Матрены Ивановны Юриной. Она жила с четырьмя детьми от четырех до десяти лет. Тут в то время находилось двое детей, однофамильца Максима Даниловича Юрина. Душегуб хладнокровно их расстрелял, а дом поджег. Пятнадцатилетнюю Лелю Гаврикову фашисты штыками втолкнули в свой горящий дом.

Из воспоминаний Агеенковой (Юриной) Александры Даниловны: «…Обстреливали деревню из пулеметов… все выносили вещи. Выносила и я свои, в том числе, гармонь Вани — брата. Один фашист, стоящий поблизости сказал: «…не нужно ничего выносить, вам ничего не потребуется». Александра Даниловна: «…это уже был приговор для всех нас… Наша семья — мать, отец, двадцатилетняя сестра Марфа и десятилетний племянник Вова были дома. Увидев, что фашисты зажигают дома односельчан, отец пошел к хлеву, чтобы выпустить скот — корову, поросят. Но один из фашистов выстрелил в него. Отец был ранен. Мы перевязали ему рану. Эссесовцы подожгли наш дом. Отец пренебрегая опасностью, вышел из дома на дорогу и был убит. Выбрав момент наша семья, а также Софья Юрьевна с детьми и другие соседи побежали до бани Юриновых и спрятались за нее. Всего там оказалось двенадцать человек. Фашисты окружили нас. Направив на нас автоматы, они вывели нас из «укрытия» к уже охваченному пламенем дому Юриных. От испуга плакали дети и взрослые. Наша мама и Софья Юрьевна умоляли карателей пощадить детей, но убийцы стали загонять всех нас в коридор, горящего дома Юриновых. Плачущая мама тянулась к каждому из нас, стараясь заслонить от смерти. Софьи стояла в окружении своих детей. При нас остался один из палачей с пистолетом в руке. Он приказал нам стать в ряд. Первой у двери, ведущей на дорогу стояла Софья с детьми. Она была убита первой. Я стояла крайней у двери, ведущей во двор. Я незаметно ее приоткрыла и выбежала во двор. Там лежала солома. Я спряталась в нее. А из коридора доносились крики отчаяния. Раздавались выстрелы из пистолета и каждый отзывался в сердце, с каждым — реже голоса кричащих. Вот оборвался последний крик. Наступила тишина. Время шло. Дом и строения Юриных разгорались все больше. Загорелась солома, под которой я лежала. На моей голове загорелся платок. Я покинула свое убежище и вышла в огород. По заснеженному огороду стала пробираться к лесу…»

Вскоре новый поселок «Коллектив» был охвачен пожаром. Жители расстреляны. А фашисты свирепствовали в старой деревне. Они врывались в дома убивали людей, жгли.

Эссесовцы ворвались в дом Вардова Григория Малафеевича (брата уже убитого ими же, моего дедушки Сергея Малафеевича, проживавшего в Коллективе — поселке, деревни Дуброво). Они убили Григория Малафеевича, его супругу Марию Дмитриевну, троих малолетних детей, подожгли дом. Затем убийцы ворвались в дом супругов Якимовых — Михаила Гавриловича и Ефросиньи Ивановны. Убили их. Уничтожение деревни и ее населения было в самом разгаре. Фашисты стали сгонять оставшихся людей в живых в один дом. Но вдруг со стороны деревни Чайки сюда донеслись звуки стрельбы. Где-то начался бой между партизанами и фашистами. Каратели вспешке покинули Дуброво. Только семь из сорока пяти семей не успели уничтожить.

К вечеру вместе с осташимися в живых собрались для обогрева в один из домов. Пришел Юринов Александр Дмитриевич. Он топил во время вторжения в деревню стоящую возле леса баню. Заметив врагов в деревне, он стал наблюдать за ними. На его глазах бандиты в его дворе расстреливали его соседей, членов его семьи, подожгли усадьбу. После бегства бандитов на пепелище своего дома Юринов обнаружил одиннадцать сгоревших трупов. Погибло трое его детей, жена. Посредине двора лежал обгоревший труп его двенадцатилетней дочери Сашеньки. Остался в живых один хозяин, Александр Дмитриевич. Юринов посидел в теплом доме, послушал рассказы многих очевидцев и пошел, как он сказал, в единственную уцелевшую баню, из всего того, что было у него еще утром сегодняшнего дня. Свой уход в баню он объяснил тем, что он хорошо ее натопил и в ней спать будет тепло. Но оказавшись в бане в одиночестве, человек не перенес горя — повесился. Скорбь и безысходное горе заняло все бытие оставшихся в живых людей.

Во время трагедии в Дуброво 31 января 1943 года жители деревни Байкино увидев высокие столбы, поднявшиеся на горизонте, сразу поняли, что горит деревня Дуброво. Трудно спутать дым от горящего дома с иным. Стояла ясная, холодная, безветренная погода. Один за одним высоко в небо поднимались прямые столбы дыма. Гора Селиба скрывала от нас пламя от горящих построек. Моя мать с ужасом смотрела в сторону, где происходило каких-то два-три километра — горе. То, что там горит, в этом никто не сомневался. Правда, до такого, что там творилось в действительности, никто не мог предположить. Весь день тридцать первого января 1943 года мы просидели дома. Никто из жильцов деревни не осмелился выйти за пределы деревни. Только утром следующего