Война глазами мальчишки - А. В. Вавилов
Зверской расправой с семьей Матвея началась карательная экспедиция под кодовым названием «Заяц-беляк». Двигаясь в сторону деревни Шолахово, они по пути сожгли деревню Норово. Здесь жителей они не тронули. Их оставили без крова на тридцатиградусном морозе. В Шалахове каратели, не задерживаясь, резко повернули на юг. За Шалаховым гитлеровцы не останавливаясь, проехали деревню Станки. В деревне Глубокое каратели ночевали. Их ближайшая цель была деревня Дуброво, куда они двигались окружной дорогой. Об уничтожении жителей Дуброво рассказывает газета «Призыв» Себежского района Псковской области. №№ 139–144, 1988 год в корреспонденции Л. Диковой.
Утром, 29 января 1943 года, подъехав в деревню Дуброво, обстреляли из стрелкового оружия. Стреляли по площади, бесприцельно. Для фашистов было ясно, что партизан в деревне нет. Но обстрел длился десять минут. Не прекращая стрельбу из пулеметов и автоматов, пешие и едущие на санях гитлеровцы влились в деревню. Передние сани же направились в другой конец деревни. Они быстро достигли нового поселка, относительно недавно построенного и названного «Коллективом». Фашисты остановились у дома моего деда Сергея Малафеевича Вардова. О трагедии, происшедшей в его доме, рассказал оставшийся в живых, после расстрела сосед по дому Мочалов Дмитрий Кузьмич. Когда в деревне послышалась стрельба, он вместе со своей женой и трехлетним внуком пошли в дом к моему деду, чтобы обсудить свое положение и решить, что делать, чтобы спастись от смерти. Но прошло немного времени и к дому Сергея Малафеевича подъехали сани. В розвальнях сидели три гитлеровца. Подъехав к дому, они сошли с саней. Один из них сразу пошел к скотнику и выпустил во двор корову и телку. Другой за это время положил сена своей лошади, на которой они приехали. Третий копался в санях и что-то искал. Люба, шестнадцатилетняя дочь Бардовых, заметив выпущенный скот из хлева немцами, сказала… — «Мама, немцы наш скот выпустили во двор». Та ответила: — «Черт с ними, пусть берут!». Через несколько минут дверь, ведущая из сеней в комнату отворилась и вошел немец. Он не только не постучался, но и не поздоровался, когда зашел в дом. Мы с женой Агафьей Павловной сидели за столом. Трехлетний наш внук сидел у нее на коленях. Дочь Бардовых Люба сидела на прибранной кровати, которая стояла в дальнем углу. У вошедшего немца на шее висел автомат. Правую руку он держал за бортом шинели. Он окинул взглядом находившихся в комнате людей и быстро прошел по комнате к кровати, на которой сидела Люба. Дойдя до кровати, он на каблуках повернулся на сто восемьдесят градусов и направился к двери. Все, мы, сидящие в комнате, не сводили с гитлеровца глаз. Возле двери он вновь повернулся, быстрыми шагами опять направился к Любе, выхватил из-за борта пистолет и выстрелил в сидящую на кровати Любу. Все люди, находящиеся в комнате, закричали. Фашист сунул пистолет за борт шинели и начал стрелять из автомата, висящего у него на шее. Дмитрий Кузьмич продолжал — люди падали на пол, сраженные пулями. Не помню, но видимо, из-за страха, вместе со всеми я упал. Неожиданно стрельба прекратилась. Зазвенели разбитые стекла окон. Их били во второй половине пятистенки. Фашисты делали это для того, чтобы быстрее загорелся дом. Я лежал, стараясь не выдать себя ни малейшим движением. Чья-то рука приподняла меня за воротник. Потом рука воротник отпустила. Сапоги наступили на мою ногу. Резкой болью отдалось во всем моем теле. Поспешные шаги покинули комнату. Я продолжал лежать, не шевелясь. Я понял, что остался жив. Но еще не знал, могу ли двигаться. Стало трудно дышать, запахло гарью. Трещало горящее дерево. Наступила жара. Я понял, что дом горит. Я не спеша открыл глаза и немного обождав стал звать оставшихся в живых. Но никто не отозвался. Не слыша своего голоса, я позвал: «Кто жив? Уходим.» Но только треск горящего дерева был слышен вокруг. Я медленно пополз из дома. Приблизившись к открытой двери дома, я понял, что горит хлев, летний сарай. Я едва переполз через порог комнаты и дома. Через двор пополз в лес, находящийся рядом. С большими трудностями я добрался лесом до деревни Булахи, находившийся в километре от Дуброва. Рассказал жителям этой деревни о трагедии моей семьи и семьи Вардова. К тому времени я еще не знал о трагедии всей деревни Дуброво. Все жители деревни Булахи заторопились в лес. Они наскоро перевязали мои раны, а их оказалось двенадцать и забрали меня с собой.
Кровавая оргия фашистских выродков в Дуброве продолжалась. Бандиты зашли в дом, где жила семья Юровых. Тут жили пять человек. Родители и две дочери. Одна из них имела грудного ребенка. Всех их фашистские ублюдки расстреляли, а дом подожгли. Фашисты знали, что жители деревни все находились в домах. На улице температура составляла до 30 градусов. Люди не чувствовали за собой никакой вины, все оставались на месте. Палачи никого не опасаясь хладнокровно заходили в дом и расстреливали людей. Об этом тяжело писать и читать. Но это надо делать. Мы должны вечно помнить, что в жизни было такое. Человеческий рассудок померк. Происходило расчеловечивание человека.
Теперешний житель поселка Идрица, родился и жил в деревне Дуброво. Александр Синицын вспоминает: «…мне было тогда девять лет. Когда фашисты начали обстреливать деревню, вся наша семья была дома. Дедушка — Трофим Фролович настаивал на том, чтобы мы с мамой бежали в лес. Мы вышли во двор и хотели бежать. Но в это время мама была ранена в спину. Дедушка увел нас в дом. Через некоторое время к нам пришли шесть человек. Среди них была женщина, говорившая по русски. Потом все они вышли, но тут же двое из них снова вернулись. Гитлеровцы зажгли к тому времени наш том. Горела крыша. Враги приказали нам выйти в коридор. Все были испуганы, плакали, просили не расстреливать нас. С нами в коридоре остался один из гитлеровцев, второй вышел. Он построил пять человек в ряд. Раненая мама крепилась, старалась устоять на ногах. Она не думала о себе, мама во чтобы ни стало, хотела сохранить мне жизнь. Я стоял рядом
