Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев
– С пленниками как быть?
Григорий взял его за пуговицу шинели, близко нагнулся, клонясь с седла. В глазах его сверкнули рыжие искорки, но губы под усами, хоть и зверовато, а улыбались.
– В Вешки прикажи отогнать. Понял? Чтоб ушли не дальше вон энтого кургана! – Он махнул плетью в направлении нависшего над станицей песчаного кургана, тронул коня.
“Это им за Петра первый платеж”, – подумал он, трогая рысью, и без видимой причины плетью выбил на крупе коня белесый вспухший рубец» (VI, гл. 35).
Отпускал Григорий и то не всегда лишь пленных казаков из хоперцев и других красных казачьих частей. Да и красные под командой Филиппа Миронова обычно отпускали захваченных в плен казаков.
Лютовали лишь такие как Митька Коршунов и Мишка Кошевой. Именно Кошевой убил попавшего в плен Петра Мелехова, и автор в деталях пишет об этом:
«Мишка подошел к Петру в упор, тихо, не поднимая от земли глаз, спросил:
– Навоевался? – Подождав ответа и все так же глядя Петру под ноги, спросил: – Ты командовал ими?
У Петра запрыгали губы. Жестом великой усталости с трудом донес он руку до мокрого лба. Длинные выгнутые ресницы Мишки затрепетали, пухлая верхняя губа, осыпанная язвочками лихорадки, поползла вверх. Такая крупная дрожь забила Мишкино тело, что казалось – он не устоит на ногах, упадет. Но он сейчас же, рывком вскинув на Петра глаза, глядя ему прямо в зрачки, вонзаясь в них странно-чужим взглядом, скороговоркой бормотнул:
– Раздевайся!
Петро проворно скинул полушубок, бережно свернул и положил его на снег; снял папаху, пояс, защитную рубашку и, присев на полу полушубка, стал стаскивать сапоги, с каждой секундой все больше и больше бледнея.
Иван Алексеевич спешился, подошел сбоку и, глядя на Петра, стискивал зубы, боясь разрыдаться.
– Белье не сымай, – прошептал Мишка и, вздрогнув, вдруг пронзительно крикнул: – Живей, ты!..
Петро засуетился, скомкал снятые с ног шерстяные чулки, сунул их в голенища, выпрямившись, ступил с полушубка на снег босыми, на снегу шафранно-желтыми ногами.
– Кум! – чуть шевеля губами, позвал он Ивана Алексеевича. Тот молча смотрел, как под босыми ступнями Петра подтаивает снег. – Кум Иван, ты моего дитя крестил… Кум, не казните меня! – попросил Петро и, увидев, что Мишка уже поднял на уровень его груди наган, – расширил глаза, будто готовясь увидеть нечто ослепительное, как перед прыжком вобрал голову в плечи.
Он не слышал выстрела, падая навзничь, как от сильного толчка.
Ему почудилось, что протянутая рука Кошевого схватила его сердце и разом выжала из него кровь. Последним в жизни усилием Петро с трудом развернул ворот нательной рубахи, обнажив под левым соском пулевой надрез. Из него, помедлив, высочилась кровь, потом, найдя выход, со свистом забила вверх дегтярно-черной струей» (VI, гл. 34).
Еще до выхода в свет третьей книги «Тихого Дона» на встречах с читателями в Ростове-на-Дону М. Шолохов читал разные отрывки из будущих, но еще неизвестных читателю глав романа. Он часто читал главу об убийстве М. Кошевым Петра Мелехова и о похоронах Петра.
Аудитория реагировала по-разному – коммунист расстреливает взятого в плен белого офицера – чего, мол, здесь особенного. Но и Шолохова это удивляло: «Разве вам не жалко Петра Мелехова?» – спрашивал он своих слушателей.
Не менее жестоки были и казаки, расправляясь с красными командирами, и об этом в «Тихом Доне» мы найдем много эпизодов. Со всеми подробностями описывает автор расправу казаков с захваченным в плен красным командиром Лихачевым:
«Его не расстреляли. Повстанцы же боролись против “расстрелов и грабежей”… На другой день погнали его на Казанскую. Он шел впереди конных конвоиров, легко ступая по снегу, хмурил куцый размет бровей. Но в лесу, проходя мимо смертельно-белой березки, с живостью улыбнулся, стал, потянулся вверх и здоровой рукой сорвал ветку. На ней уже бухали мартовским сладостным соком бурые почки; сулил их тонкий, чуть внятный аромат весенний расцвет, жизнь, повторяющуюся под солнечным кругом. Лихачев совал пухлые почки в рот, жевал их, затуманенными глазами глядел на отходившие от мороза, посветлевшие деревья и улыбался уголком бритых губ.
С черными лепестками почек на губах он и умер: в семи верстах от Вешенской, в песчаных, сурово насупленных бурунах его зверски зарубили конвойные. Живому выкололи ему глаза, отрубили руки, уши, нос, искрестили шашками лицо. Расстегнули штаны и надругались, испоганили большое, мужественное, красивое тело. Надругались над кровоточащим обрубком, а потом один из конвойных наступил на хлипко дрожавшую грудь, на поверженное навзничь тело и одним ударом наискось отсек голову» (VI, гл. 32).
Таких сцен в романе много.
Один за другим уходят из жизни казаки хутора Татарского: и те, кто участвовал в Вешенском восстании, и те, кто воевал на стороне Красной Армии. Своих хуторских Григорий жалеет и даже пытается иногда спасти, как Ивана Алексеевича, которого вместе с другими коммунистами гнали по хуторам и избивали на каждой из остановок. Григорий на этот раз опоздал – Ивана Алексеевича застрелила пьяная Дарья – вдова убитого Кошевым Петра Мелехова. Эту расправу над пленными сердобскими коммунистами автор описывает на нескольких страницах в двух главах:
«По дороге их обогнал верховой казак. Темно-гнедая лошадь его, по-весеннему ярко лоснившаяся от сытости и пота, шла шибкой игристой рысью. Верховой скрылся в хуторе, и не успели пленные дойти до первых базов, как им навстречу уже высыпали толпы народа.
При первом взгляде на бежавших навстречу им казаков и баб Иван Алексеевич понял, что это – смерть. Поняли и все остальные.
– Товарищи! Давайте попрощаемся! – крикнул один из коммунистов-сердобцев.
Толпа, вооруженная вилами, мотыгами, кольями, железными ребрами от арб, приближалась…
Дальше было все, как в тягчайшем сне. Тридцать верст шли по сплошным хуторам, встречаемые на каждом хуторе толпами истязателей. Старики, бабы, подростки били, плевали в опухшие, залитые кровью и темнеющие кровоподтеками лица пленных коммунистов, бросали камни и комки сохлой земли, засыпали заплывшие от побоев глаза пылью и золой. Особенно свирепствовали бабы, изощряясь в самых жесточайших пытках. Двадцать пять обреченных шли сквозь строй. Под конец они уже стали неузнаваемыми, не похожими на людей – так чудовищно обезображены были их тела и лица, иссиня-кровяно-черные, распухшие, изуродованные и вымазанные в смешанной с кровью грязи».
В Татарском Дарья выстрелила в грудь Ивана Алексеевича, но добили его другие казаки:
«Внимание людей переметнулось к Антипу Бреховичу. Он, как на учебном смотру, быстро, на одних носках подбегал к лежавшему Ивану Алексеевичу, почему-то пряча за спиной оголенный ножевой штык японской винтовки. Движения его были рассчитаны и верны. Присел на корточки, направил острие штыка в грудь Ивана Алексеевича, негромко сказал:
– Ну, издыхай, Котляров! – и налег на рукоять штыка со всей силой. Трудно и долго умирал Иван Алексеевич. С неохотой покидала жизнь его здоровое, мослаковатое тело. Даже после третьего удара штыком он все еще разевал рот, и из-под ощеренных, залитых кровью зубов неслось тягуче-хриплое:
– А-а-а!..
– Эх, резак, к чертовой матери! – отпихнув Бреховича, сказал вахмистр, начальник конвоя, и поднял наган, деловито прижмурив левый глаз, целясь.
После выстрела, послужившего как бы сигналом, казаки, допрашивавшие пленных, начали их избивать. Те, кинулись врассыпную. Винтовочные выстрелы, перемежаясь с криками, прощелкивали сухо и спокойно» (VI, гл. 56).
Григорий не смог помешать этой расправе, он загнал коня, но опоздал всего на час. В своем курене он застал только Дуняшу, а пьяная Дарья спала в амбаре.
«Григорий вошел в амбар, настежь открыл дверь. Дарья, бесстыже заголив подол, спала на полу. Тонкие руки ее были раскинуты, правая щека блестела, обильно смоченная слюной, из раскрытого рта резко разило самогонным перегаром. Она лежала, неловко подвернув голову, левой щекой прижавшись к полу, бурно и тяжко дыша.
Никогда еще Григорий не испытывал такого бешеного желания рубануть. Несколько секунд он стоял над Дарьей, стоная и раскачиваясь, крепко сцепив зубы, с чувством непреодолимого отвращения и гадливости рассматривая это лежащее тело. Потом шагнул, наступил кованым каблуком сапога на лицо Дарьи, черневшее полудужьями высоких бровей, прохрипел:
– Г-г-га-дю-ка!
Дарья застонала, что-то пьяно бормоча, а Григорий схватился руками за голову и, гремя по порожкам ножнами шашки, выбежал
