Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев
Григорий в первый момент, как только началась расправа, оторвался от тачанки, – не сводя с Подтелкова налитых мутью глаз, хромая, быстро поковылял к нему. Сзади его поперек схватил Минаев, ломая, выворачивая руки, отнял наган; заглядывая в глаза померкшими глазами, задыхаясь, спросил:
– А ты думал – как?» (V, гл. 12).
С нескольких картин убийства и смерти начинается роман «Тихий Дон», и это сразу же натягивает в его сюжете несколько напряженных струн: мирные радости – это не для казака, и этому сознанию подчинена вся жизнь казачьей семьи. «Распахана земля наша донская не сохами, а лошадиными копытами. Засеяна земля наша казацкими головами. Украшен наш тихий Дон молодыми вдовами. Цветен наш батюшка Дон сиротами. Наполнена волна Дона материнскими и отцовскими слезами». Это вольное переложение песни, которую автор избрал в качестве эпиграфа к своему роману.
К концу Гражданской войны и сам Григорий, и другие казаки смотрят на убитых – и своих, и чужих – равнодушно. Вот только одна из сцен зимы 1919/1920 года:
«Григорий проснулся от толчка, отрезвел от голосов.
Навстречу, объезжая их, двигались многочисленные подводы.
– Чего везете, земляки? – хрипло крикнул ехавший впереди Григория Бодовсков.
Скрипели полозья, с хрустом давили снег клешнятые копыта быков. На встречных подводах долго молчали. Наконец кто-то ответил: “Мертвяков! Тифозных!..”
Григорий поднял голову. В проезжавших санях лежали внакат, прикрытые брезентом, серошинельные трупы. Наклески саней Григория на раскате ударили о торчавшую из проезжавших саней руку, и она отозвалась глухим, чугунным звоном… Григорий равнодушно отвернулся… Приторный, зовущий запах донника навеял сон…» (VI, гл. 21).
Многие эпизоды, связанные с убийством и на войне и вне реальных военных действий, автор романа изображает с множеством подробностей. Очень подробно изображен эпизод боя в самом начале Первой мировой войны, когда Григорий Мелехов в первый раз убивает вражеского солдата – это было вообще первое убийство, которое Григорий совершает в своей жизни, – позже он станет опытным и сильным казаком, для которого убийство противника в бою – привычное дело.
«Сотня, рванувшая от деревни стройной лавой, рассыпалась, дробясь и ломаясь. Передние, в том числе Григорий, подскакивали к окопам, остальные топтали где-то сзади.
Высокий белобровый австриец, с надвинутым на глаза кепи, хмурясь, почти в упор выстрелил в Григория с колена. Огонь свинца опалил щеку. Григорий повел пикой, натягивая изо всей силы поводья. Удар настолько был силен, что пика, пронизав вскочившего на ноги австрийца, до половины древка вошла в него. Григорий не успел, нанеся удар, выдернуть ее и, под тяжестью оседавшего тела, ронял, чувствуя на ней трепет судороги, видя, как австриец, весь переломившись назад (виднелся лишь острый небритый клин подбородка), перебирает, царапает скрюченными пальцами древко. Разжав пальцы, Григорий въелся занемевшей рукой в эфес шашки.
Австрийцы бежали в улицы предместья. Над серыми сгустками их мундиров дыбились казачьи кони.
В первую минуту, после того как выронил пику, Григорий, сам не зная для чего, повернул коня. Ему на глаза попался скакавший мимо него оскаленный вахмистр. Григорий шашкой плашмя ударил коня. Тот, заломив шею, понес его по улице.
Вдоль железной решетки сада, качаясь, обеспамятев, бежал австриец без винтовки, с кепи, зажатым в кулаке. Григорий видел нависший сзади затылок австрийца, мокрую у шеи строчку воротника. Он догнал его. Распаленный безумием, творившимся кругом, занес шашку. Австриец бежал вдоль решетки, Григорию не с руки было рубить, он, перевесившись с седла, косо держа шашку, опустил ее на висок австрийца. Тот без крика прижал к ране ладони и разом повернулся к решетке спиною. Не удержав коня, Григорий проскакал; повернув, ехал рысью. Квадратное, удлиненное страхом лицо австрийца чугунно чернело. Он по швам держал руки, часто шевелил пепельными губами. С виска его упавшая наосклизь шашка стесала кожу; кожа висела над щекой красным лоскутом. На мундир кривым ручьем падала кровь.
Григорий встретился с австрийцем взглядом. На него мертво глядели залитые смертным ужасом глаза. Австриец медленно сгибал колени, в горле у него гудел булькающий хрип. Жмурясь, Григорий махнул шашкой. Удар с длинным потягом развалил череп надвое. Австриец упал, топыря руки, словно поскользнувшись; глухо стукнули о камень мостовой половинки черепной коробки. Конь прыгнул, всхрапнув, вынес Григория на середину улицы.
По улицам перестукивали редеющие выстрелы. Мимо Григория вспененная лошадь протащила мертвого казака. Нога его застряла в стремени, и лошадь несла, мотая избитое оголенное тело по камням» (III, гл. 6).
Григорий долго потом переживал этот эпизод – «томился». Первого австрийца он убил в бою, защищая свою жизнь. Но зачем он убил второго, ведь тот был безоружен.
Убийства пленных, а такие случаи и в Первую мировую были нередки, вызывали возмущение у Григория. Ссора с Чубатым на этот счет едва не кончилась кровопролитием. Именно Чубатый взялся проводить в штаб пленного и обезоруженного молодого австрийского гусара. В штабе был нужен «язык».
«Спустя несколько минут из-за сосны показалась голова лошади. Чубатый ехал обратно.
– Ну?.. – испуганно вскочил урядник. – Упустил?
Помахивая плетью, Чубатый подъехал, спешился, потянулся, разминая плечи.
– Куда дел австрийца? – допытывался, подступая, урядник.
– Чего лезешь? – огрызнулся Чубатый. – Побег он… думал убечь…
– Упустил?
– Выехали на просеку, он и ахнул… Срубил я его.
– Брешешь ты! – крикнул Григорий. – Зря убил!
– Ты чего шумишь? Тебе какое дело? – Чубатый поднял на Григория ледяные глаза.
– Ка-а-ак? – Григорий медленно привстал, шарил вокруг себя подпрыгивающими руками.
– Не лезь, куда не надо! Понял, а? Не лезь! – строго повторил Чубатый.
Рванув за ремень винтовку, Григорий стремительно вскинул ее к плечу.
Палец его прыгал, не попадая на спуск, странно косилось побуревшее лицо.
– Но-нно! – угрожающе вскрикнул урядник, подбегая к Григорию. Толчок опередил выстрел, и пуля, сбивая хвою с сосен, запела тягуче-тонко.
– Что ж это! – ахнул Кошевой.
Силантьев как сидел с открытым ртом, так и остался. Урядник, пихая Григория в грудь, вырвал у него винтовку, лишь Чубатый не изменил положения: он все так же стоял, отставив ногу, держался левой рукой за поясок.
– Стреляй ишо.
– Убью!.. – рванулся к нему Григорий.
– Да вы что?.. Как это? Под суд, под расстрел хотите? Клади оружие!.. – заорал урядник и, отпихнув Григория, стал между ними, распятьем расклячив руки.
– Брешешь, не убьешь!.. – сдержанно смеялся Чубатый, подрыгивая отставленной ногой.
На обратном пути, уже в сумерках, Григорий первый заметил на просеке труп зарубленного. Подскакал, опережая остальных, удерживая всхрапывающего коня, всмотрелся: на курчавом мху, далеко откинув вывернутую руку, плашмя, зарывшись лицом в мох, лежал зарубленный. На траве тускло, осенним листом желтела ладонь. Ужасающий удар, нанесенный, по всей вероятности, сзади, расклинил пленного надвое, от плеча наискось до пояса» (III, гл. 12).
Я уже писал выше о том, как был возмущен Григорий Мелехов весной 1918 года убийством пленных офицеров из отряда Чернецова.
Но в самые острые недели Вешенского восстания и сам Григорий Мелехов не раз отдавал приказы о расстреле пленных. Мы читаем в романе:
«Григорий (он уже командовал полком восставших казаков) стал на квартире в огромном доме местного богача Каргина. Пленных пригнали к нему во двор. Ермаков вошел к Григорию, поздоровался.
– Взял двадцать семь красных. Тебе там вестовой подвел. Зараз выезжаешь, что ль.
Вестовой (Григорий
