Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

Что же касается меня, то я целиком и полностью верил всем их рассказам.

Эти истории все еще живы в моей памяти. Девушка, а скорее девочка, почти полжизни состоявшая в лос-анджелесской уличной банде и признавшаяся мне в убийстве мужчины. Девушка из Чикаго, над которой надругались три четы приемных родителей. Девочка из Шарлотта, похожая на восьмиклассницу-отличницу, которая угрожала убийством собственной матери.

Они были симпатичными, но психически неуравновешенными. Биполярное расстройство и физические и эмоциональные травмы были для этих детей нормой жизни, и практически ежедневно кого-то из них приходилось обездвиживать из-за вспышек агрессии. Им была свойственна выученная беспомощность, совершенно незнакомая мне, хорошо воспитанному мальчику из обеспеченной семьи. Они получали свои первые психиатрические диагнозы в том же возрасте, в котором я собирал открытки с портретами знаменитых бейсболистов. Их детские годы были полны тревог и опасностей, и они сознавали, что в будущем их ждет то же самое. Они понимали, что за этой больницей последует колония для несовершеннолетних, и мысленно уже согласились – жизнь для них проиграна. Их рассказы ранили меня.

В течение дня я проводил первичные психологические консультации. Сначала моими основными медицинскими инструментами были сероквель, зипрекса, арипипразол, галоперидол и лоразепам. Но со временем девочки стали доверять мне, а я понял, что выслушать человека бывает полезнее, чем назначить ему лекарство. У большинства моих пациенток никогда не было врача, готового слушать их рассказы с таким же неподдельным интересом. Разумеется, я еще не был полноценным практикующим врачом, но оказалось, что если позволить себе быть естественным и восприимчивым, то они видят во мне союзника, а не очередное авторитетное лицо, которому нельзя доверять. А посмотрев, как мастерски Дейдре занимается с ними йогой, я понял, что подходить к лечению психиатрических заболеваний можно по-разному. Как нейробиолог я знал, что многие проблемы моих пациенток обусловлены химическими процессами головного мозга. А как начинающий терапевт я понимал, что исцеление зависит далеко не только от нейротрансмиттеров и гормонов.

Жизнь измотала моих пациенток, и вместо того, чтобы пичкать их таблетками, я хотел помочь им вырваться из сложившихся реалий. Они не нуждались ни во мне, ни в лекарствах – они нуждались в родителях и спокойной домашней жизни. Им нужно был вспомнить, как предаются мечтам.

В их возрасте я мечтал о полетах. Возможно, поэтому на последней неделе моей практики в Бротоне я велел всем моим подопечным выглянуть из окон их общежития ровно в 14:30. Вылазка к близлежащей горе Берк была бы лучшим способом продемонстрировать этим девочкам восторг полета. Но никто не разрешил бы мне привезти в горное ущелье девочек подросткового возраста с суицидальными наклонностями. Поэтому я решил, что покажу им, как взлетаю с горы на моем ярко-желтом параплане.

План состоял в том, чтобы выбраться на утес рядом с пиком, поймать восходящий поток воздуха, пролететь над территорией Бротона и приземлиться на примыкающем к ней поле. Это был откровенно символический акт, и я понимал, что со стороны он покажется безумием. За такого рода вещи можно было и самому угодить в Бротон. Поэтому я не стал рассказывать об этом своему руководителю практики, а просто приехал к вершине горы с парапланом.

Я предвкушал великолепное зрелище: вот я взлетаю ввысь над зеленеющей долиной, а затем медленно снижаюсь величавыми виражами под желтым крылом параплана, сияющим в лучах солнца. И мои пациентки видят, что даже их чопорный доктор-практикант не чужд сумасшествия и готов рискнуть жизнью, чтобы вызывать улыбки на их лицах.

Однако ничего получилось. Как и во многих других случаях, сказочной концовки эти девочки не дождались. Пока я распаковывал и проверял параплан, небо покрылось грозными кучевыми облаками и начался сильный боковой ветер. Взлетать было слишком опасно, да и невозможно. Половина третьего давно миновала, а я все еще торчал под деревом на вершине горы, представляя, как мои подопечные всматриваются в небо через испещренные каплями дождя окна. Еще одно разочарование в долгой череде таких же.

Почти десять лет спустя казалось закономерным, что мы с Винсом пересекаемся в еще одном плане. Дело в том, что Долтон был пациентом Бротона, когда я проходил там клиническую практику, а не только непосредственно перед гибелью.

Засидевшись допоздна в офисе за чтением старых газетных статей, я невольно спрашивал себя: были ли мы знакомы? Я помнил гериатрическое отделение Бротона во всех мельчайших деталях и в свое время побеседовал чуть ли не со всеми пациентами с деменцией. Но лицо, смотревшее на меня со страниц газет, я не узнавал.

От Терри я знал, что Долтон поступил в Бротон в 2002 году, когда Винс больше не мог ухаживать за ним дома. Долтон страдал от галлюцинаций, скорее всего, отягощенных самолечением. Его поведение часто бывало импульсивным и непредсказуемым. Врачи в Бротоне считали, что у него некая форма шизофрении на фоне прогрессирующего слабоумия. Я вновь спросил себя, почему Винс решил покататься с ним на байдарке, вместо того чтобы немедленно доставить туда, где ему оказывали бы столь необходимую медицинскую помощь.

Примерно в половине седьмого вечера, когда я уже заканчивал с графиками и электронными письмами, в дверь кабинета неуверенно постучали.

– Входите, – сказал я не поднимая головы.

– Вы еще здесь, – смущенно сказала Лора. На ее плече висела сумочка, а в руках она держала еще одну стопку скрепленных степлером бумаг. – Я обнаружила кое-что еще. Вы должны это видеть, – сказала она, вручая мне стопку.

Страницы представляли собой перечень имен, городов и стран, сопровождавшийся краткими, часто пугающими комментариями: «убита жена», «убита сестра», «убит отец».

Вверху первой страницы была фотография мальчика и деда с крупными рыбинами (похоже, окунями) в руках и радостными улыбками. Текст под ней заставлял посерьезнеть:

Кристофер Питтман, 12 лет (паксил, затем золофт)

В семье звали «дедушкина тень», всегда был очень близок со своим дедом. Вскоре после назначения золофта застрелил дедушку и бабушку и поджег дом. В течение трех лет дожидался судебного процесса в заключении, после чего его судили как взрослого, что допускается американским законодательством. Защита заявляла о непреднамеренной интоксикации. Юристы компании – производителя препарата ожидали связывания склонности к убийству с приемом золофта и с самого начала выступали на стороне обвинения. Присяжные сделали выбор в пользу преднамеренного убийства. Поданная апелляция на приговор находится на рассмотрении.

– Что это? – спросил я, пролистывая страницы дальше.

– Это список людей, совершивших насильственные преступления после начала или прекращения приема селективного ингибитора обратного захвата серотонина (СИОЗС). Именно этим другой доктор Гилмер объяснял убийство своего отца, – пояснила Лора.

Я нахмурился: