Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
Александр I узнал об этих событиях задним числом, поскольку, пока его Главная квартира переезжала вверх по течению Рейна, во Фрейбург-в-Брейсгау, он целую неделю провел в Карлсруэ, навещая семью императрицы Елизаветы Алексеевны. Император был крайне возмущен тем, как австрийцы поступают со Швейцарией, сказав А. И. Михайловскому-Данилевскому: «Это один из самых неприятных дней моей жизни». В конце декабря во Фрейбурге-в-Брейсгау, обсуждая с вернувшимся Каподистрией дальнейшие шаги, Александр I произнес ключевую фразу: «Я принял решение вмешаться для того, чтобы восстановить в Швейцарии порядок». Своим основным принципом Александр I объявил следующий: «Я хочу, чтобы благополучие Швейцарии проистекало из благополучия всех сословий и всех кантонов этой страны. Я не приемлю никакого старого положения, противоречащего этим принципам и взглядам»[366].
Именно в эти последние дни 1813 года к Александру I прибыл посланец с весточкой от старого учителя. Это был Анри Моно, близкий друг Лагарпа, являвшийся в тот момент главой правительства кантона Во и горячо отстаивавший интересы своей родины, которой грозило возвращение под власть Берна. Лагарп из Парижа смог переправить для Моно «верительную грамоту» – записку к Александру I, в которой призывал того отнестись к водуазскому политику и его словам с полным доверием, так, словно «это я сам».
Действительно, Моно ждал теплый прием. Александр I не стал скрывать перед ним своего возмущения действиями союзников-австрийцев заодно с бернскими «интриганами», а также желания «не мешкая исправить последствия» совершенного зла. Через Моно Александр I передал Лагарпу письмо от 22 декабря 1813/3 января 1814 года, которое можно трактовать как своего рода «отчет» российского императора перед учителем о защите швейцарских интересов. Главное, в чем он уверял Лагарпа: «Не позволят Берну покушаться на существование кантонов Во и Ааргау и жизнь их затруднять. Будет созван Сейм, и только он конституционным порядком определит, какие изменения надобно внести в Посреднический акт. Кантоны получат право улучшать внутреннее свое устройство, однако не за счет других кантонов». Письмо содержало и еще одно важное признание, касавшееся того, как Александр I осмысляет успехи, достигнутые им в противостоянии Наполеону: «Если в борьбе за независимость Европы помогла нам не только воля Провидения, но также, хоть отчасти, упорство и энергия, какие удалось мне выказать за последние два года, обязан я этим Вам и Вашим наставлениям»[367].
Вечером 7 января 1814 года Александр I впервые вступил на швейцарскую землю, приехав на коляске в Шафгаузен, где императора уже ждала великая княгиня Екатерина Павловна. На другой день они вместе осмотрели город, сопровождаемые сотнями жителей и перезвоном колоколов, и посетили главную природную достопримечательность этих мест – Рейнский водопад. Прогулка близ него так вдохновила Александра I, что он сделал заказ Академии художеств на написание большого полотна, изображавшего императора с сестрой на фоне водопада (его выполнит художник Сильвестр Щедрин). На следующий день, гуляя вдоль Рейна, император Александр был приглашен на завтрак в избу швейцарского крестьянина (что также было потом запечатлено на гравюре). А спустя неделю в Базеле царь признался в беседе с депутатами Федерального сейма:
Хотя Россия так далека от Вас, что я не имею интересов, связанных с соседством с Вашей страной, я глубоко заинтересован в сохранении Вашей чести и репутации, потому что привязан к Вам своими чувствами. Я был воспитан швейцарцем, воспитателями моих братьев и сестер были швейцарцы и швейцарки, и именно отсюда проистекает моя привязанность к Вашему славному народу.
В Базеле 1/13 января 1814 года Александр I своими глазами наблюдал, как его полки переходят по мосту через Рейн и, минуя дальше городские ворота, вступают на французскую землю. Дата этого события была выбрана отнюдь не случайно – это был не просто Новый год по юлианскому календарю, но и годовщина с того дня, как русская армия перешла Неман, начиная свои Заграничные походы. Таким образом, ровно за год она продвинулась от Немана до Рейна и вступила в новую кампанию во Франции.
Ей противостояли вновь собранные Наполеоном войска, которые уже значительно уступали по боеспособности тем, какие были у него не только в позапрошлом, но и в прошлом году, а по количеству их было почти в три раза меньше, чем суммарных сил союзников. Неудивительно, что Наполеон искал мира с Александром, хватаясь за любую соломинку. Так, он легко разрешил выдать Лагарпу документы на отъезд из Парижа навстречу Александру, думая, что тот поможет найти компромисс между Россией и Францией. Но цели царского наставника были совершенно иными – напротив, укрепить ученика в его непримиримой борьбе с «деспотом», где на карту была теперь поставлена и судьба родины Лагарпа.
Швейцарец выехал из Парижа 19 января, а через несколько дней прибыл на австрийские аванпосты близ Дижона, откуда его проводили в штаб-квартиру в Лангр. В 7 часов утра 26 января, после 12-летней разлуки, Александр I вновь обнял своего старого учителя, для которого это свидание стало большим потрясением: «Мне выпало вчера невыразимое удовольствие вновь увидеть императора Александра, который оказал мне такой прием, что и невозможно описать. Мне пришлось собрать все силы, чтобы не лишиться чувств», – рассказывал Лагарп в письме к другу Анри Моно. Затем швейцарца разместили рядом с бароном Штейном, что лишь подчеркивало высокий политический статус Лагарпа в русском лагере. Именно Лагарпу Александр I в первую очередь отправлял записки с поля боя вроде той, что была им написана после победы 20 января/ 1 февраля при Ла-Ротьере, где противником выступил сам Наполеон, имевший 40 тыс. солдат (а у союзников в бою участвовало 70 тыс.): «Сообщаю Вам о полной победе. Неприятель опрокинут повсюду, захвачены пятьдесят шесть пушек и множество пленных. Пишу Вам на заре. Сейчас сажусь на коня, и, если день нынешний будет так же счастлив, как вчерашний, добьемся мы нашей великой цели»[368].
Александр I был душой не только этой победы, но и всего наступления на территории Франции, испытывая необыкновенный подъем духа – несмотря на ненастную погоду и военные трудности, он спешил в Париж «как на веселый праздник». В своих действиях он выказывал массу энергии: в случае получения важных донесений просыпался среди ночи и сам, с фонарем, по грязным улицам, заметенным мокрым снегом, шел к Шварценбергу или даже к союзным монархам, будил их и, «садясь на их кровать, читал им донесения», чтобы договориться о новых шагах вперед[369].
После
