Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц
11 июля 1954 г.
Что-то вяло булькает, всхлипывает, дышат ольховые поросли в своей дремоте — вот тебе и джунгли. Садовник пожаловался на змей, так и ползут в садовое хозяйство из болот. Рассказал, что ольху на болотах не рубят. Привязывают к верхушке канат, тянут, и корни без сопротивления вываливаются из ила. И мы сошли с поросшего травой, как бы уже природного, а не насыпанного вала в бесконечный сад. Было ему всего только пять лет, но таков уж был плодоносный рионский ил, что сад казался давним, взрослым, в полной силе. Садовник показал нам кустарник или невысокое дерево — так и мечется перед глазами через туман, через дымку девятнадцати лет это растение, а схватить не могу. Если разотрешь между пальцами его лист, тебя поражает розовый запах. Их него добывают розовое масло. Эвкалипты протянулись вдоль аллей, их очень хвалил садовник за быстроту роста. «Насосы, а не деревья — великолепно осушают сырость». Но главными в саду были растения, разводящие, не разводящие, а из которых добывались эфирные масла. И вдруг садовник перестал рассказывать, прищурился, глаза его приняли острое, прицеливающееся выражение. Канавка тянулась вдоль аллеи, и в канавке этой не квакала — орала, верещала лягушка, звала на помощь. Садовник — к канавке. И я увидел с отвращением змею, заглатывающую лягушку. Садовник ударил эту тварь палкой, лягушка вылетела из ее пасти, скрылась в воде канавки. Садовник, возбужденный и радостный после удачной охоты, хотел было поддеть змею на палку, чтоб мы ее разглядели, но она вдруг воскресла и уползла. Долго ходили мы по саду и восхищались без малейшего принуждения — очень уж славный вид строительства, очень уж наглядно отвоеванный у булькающего и всхлипывающего болота, окружал нас. В Поти погрузились мы на теплоход. Долго шли мы по илистому, желтому морю, которое не переходило постепенно в синее, а обрывалось. Только-только шел теплоход по желтым волнам — и пришла им граница, чуть расплывчатая, но достаточно отчетливая. И вот мы уже в синем море. Идем в Батуми.
12 июля 1954 г.
Итак, теплоход наш осилил море, тинистое, заболоченное, вот как мощен Рион, и словно ножом отрезано, и желтые волны, и потийские низменные берега. Батуми совсем иначе перестроил душу. Он оказался существом щеголеватым на незнакомый лад. И Одесса — город портовый, и Новороссийск, но в Батуми кафе сияли никелем, у прилавков возвышались высокие сидения, как в коктейль-холлах. В приморском парке — белые колонны, полукругом. Очень органичны здесь, у моря, на чистом небе. Посреди песчаной площадки пышная клумба, окруженная вместо изгороди крошечными фонтанчиками, пересекающимися водяными полукружьями. Вода била из земли и уходила в землю, точнее, в гравий. На перекрестках возвышались щегольские деревянные зонты.
13 июля 1954 г.
Под этими зонтами прятались милиционеры от тропических ливней — здесь чуть ли не каждый день налетали они, ливни, и так же быстро исчезали. Все эти колонны, фонтаны, кафе с никелевым блеском прекрасно срослись со знакомым приморским духом города. Жили мы в маленькой гостинице с большими балконами, и влажные гудки теплоходов, запах смолы, грузчики в рваных рубахах — все признаки обожаемой с детства жизни — пробивались через путаницу чувств, овладевшую мной. Саянов почувствовал, что мне трудно скрывать раздражение, вызываемое его бабьей суетливостью, — и возненавидел меня со всей энергией, врожденной и благоприобретенной. Тревожил и Штейн. То он проявлялся бывшим нехорошим мальчиком, сохранившим с той поры масляный блеск глаз, нездоровый цвет кожи, рассеянность. Мы съездили в ботанический сад, искупались возле, и выяснилось, что Штейн забыл трусы, запасные трусы. И надел белые брюки на мокрые трусы. И брюки, к нашему удовольствию, потемнели в самых подозрительных местах. И Штейн смеялся рассеянно, думая о чем-то о своем. Вместе с нами. Он даже искал случаи посмеяться, старался придумать розыгрыши для нас, но неотступно думал, рассеянно посмеиваясь, о своем. О чем? Что он задумал или заметил? Горев несколько присмирел. Легко было по-прежнему с Левиным. И снова он, когда отдыхали мы где-то вечером, нашел стихотворную строчку, навеки связавшуюся для меня с тем часом. Невысокие зеленые холмы уходили по ту сторону долины. К западу. Вот и «холмы Грузии», сказал Левин — я, как в первый раз, ощутил и услышал все стихотворение. Из Батуми выехали мы вечером международным вагоном. Штейн, утомленный, сказал, что пойдет спать. Мы, как и все пассажиры, стояли в коридоре, болтали, поглядывая в окна. Вдруг дверь в купе, где Штейн укладывался спать, отъехала с грохотом, и он вместе с приставной лестницей с грохотом обрушился в коридор. И все затихло в изумлении — Штейн был гол, даже трусы снял, укладываясь спать. И на другой день мы были уже в Тбилиси в гостинице.
14 июля 1954 г.
И в этот наш приезд вырвалось вдруг на поверхность то, что угадывалось за вежливейшими речами наших хозяев. Мы завтракали в помещении Союза писателей, скромно и вместе с тем церемонно, как всегда. Трудно было с этого безоблачного неба ждать удара молнии. Однако она ударила и, как всегда, поразила невиннейшего. В данном случае Леву Левина. В одной из речей упомянули его. И он в ответ предложил выпить за здоровье такого-то
