Желание - Барбара О'Коннор

– Склока сделал татуировку с дроздом в клетке на тыльной стороне руки.

И угадайте, что случилось дальше?

Она повесила трубку.

Клик.

Вот так просто.

– Что случилось? – спросила Берта.

Я пожала плечами:

– Видимо, не хочет ничего слышать про татуировку.

Берта стояла разинув рот, смотря то на меня, то на телефон.

– Может быть, вас просто рассоединило. Наверняка сейчас перезвонит.

Мы так и стояли там, уставившись на телефон, а за нашими спинами гудел холодильник и урчала кошка.

Но телефон не звонил.

Берта покачала головой:

– Все такая же. Карла, Карла, Карла… Всегда все из-за Карлы. – Потом она обняла меня за плечо и сказала: – Извини, Чарли. Мне не стоило это говорить.

– Все нормально.

– Нет. Не нормально. Она твоя мама.

Я хотела спросить Берту, правда ли я вернусь в Райли, но я боялась. Разве она не обещала, что все устроит? Да и что это вообще значило?

Я решила пройтись до Одомов в надежде, что внутри все уляжется. Я пристегнула поводок Косточки к ошейнику, и мы отправились в путь. Мы останавливались каждый раз, когда ему хотелось обнюхать клочок травы или изучить консервную банку у дороги. Все внутри меня стояло вверх дном, пока я не увидела нужный дом. А потом один его вид расставил все по местам. Заросший травой двор был завален мячиками, инструментами, обувью. Ноги Бёрла торчали из-под грузовика, стоящего на въезде. Из мастерской мистера Одома в гараже доносилась музыка. Коттон складывал кирпичи на краю дороги, а Пенни бил бейсбольной битой по камням, которые звонко ударялись о дорожный знак. И конечно, там был и Говард, засевший за кроссворд на крыльце. Когда я только подошла к крыльцу, на нем уже стояла миссис Одом и протягивала Косточке кусок сыра.

Я немного посидела на ступенях, ничего не говоря и наблюдая, как Говард решает кроссворд. Он был из тех людей, с кем можно посидеть и поболтать, а можно посидеть и помолчать. Ты нравился ему в любом случае.

Мы пошли в дом поиграть в «Монополию», которую я, если честно, считала скучной, но которую очень любил Говард. Косточка натаскал грязи в гостиную, но миссис Одом это совсем не волновало. Она принесла нам апельсиновое желе в бумажных кофейных стаканчиках и разрешила Коттону прыгать на диване.

Я все хотела заставить себя рассказать Говарду о даме из социальной службы с прищуренными глазами и о том, что ситуация дома улучшилась. Я хотела нацепить улыбку на лицо, глубоко вдохнуть и заявить: «Угадай, что! Я возвращаюсь в Райли!»

Но я просто сидела там, ела апельсиновое желе и наблюдала, как Говард ставит очередной отель на набережной.

Джеки позвонила тем вечером и призналась, что ей не терпится меня увидеть. Она заверила, что ее новый парень, Джейк, может покатать меня на мотоцикле, а она сделает мне синие пряди, если я захочу.

– И теперь наконец у меня есть собственная квартира, Чарли, так что спальня полностью твоя, и…

– Я не хочу возвращаться в Райли, – пробормотала я.

Тишина.

– Я сказала, что я не хочу возвращаться в Райли! – теперь крикнула я.

– Но как так?

– Я хочу остаться здесь, в Колби.

– Но я думала, ты хочешь вернуться.

Джеки издала глубокий тяжелый вздох и начала бесконечные: я говорила тебе то, я говорила тебе это. И что мне оставалось делать, кроме как с ней согласиться? Она действительно все это предвидела. О том, что Гас и Берта обращаются со мной как с принцессой, и о том, что все эти добросердечные Одомы благодарят Бога за то, что тот послал им меня, сидя за обеденным столом. О том, что Говард стал мне другом, лучше которого нельзя и пожелать. И что у меня были все эти прекрасные горы и крыльцо под звездами. Я просто не замечала всех этих людей и их отношение ко мне до этого момента. Я была так занята загадыванием своего желания, что не видела вещи такими, какими они были на самом деле.

– Но Берта обещает все устроить.

– Что это значит? – спросила сестра.

– Я точно не знаю.

Потом она сказала, что позвонит еще раз, а я пошла в кровать, но мой желудок так скрутило, что я не могла заснуть. Я прислонилась щекой к теплому боку Косточки и слушала его медленное, спокойное дыхание. Я даже думать не могла о бельевой веревке с проблемами. Черт, у меня появилось столько проблем, что эта веревка могла порваться в любую минуту.

Тридцать

Ha следующий день мама позвонила снова. Я могла отчетливо слышать ее голос через всю кухню, когда она говорила с Бертой.

Громко и быстро.

Берта, не переставая, повторяла: «Помедленнее, Карла» и «О чем ты говоришь?»

После она сказала:

– Подожди, что?

– В Чаттанугу?

– С кем?

– Надолго?

Берта без остановки качала головой, и ее лицо становилось краснее с каждой минутой.

Внезапно она закричала:

– А что насчет Чарли? Ну, знаешь, твоей дочери?

Берта почти никогда не злилась ни по какому поводу, не считая случаев, когда кошки заносили в дом мышей, поэтому было несколько шокирующе видеть, как она кричит. Но потом все стало еще хуже. Она накинулась на маму: говорила, что ей надо взять себя в руки и начать вести себя подобающе. Что ей нужно думать о ком-то, кроме себя.

– То есть ты собираешься упорхнуть в Чаттанугу и вернуться, чтобы быть матерью, когда будешь спокойна и готова, так, Карла?

Мгновением позже Берта уставилась на телефон в руке, и тишина на том конце провода тяжело и гнетуще нависла над нашей маленькой кухонькой.

– Я возвращаюсь в Райли? – вырвалось у меня, когда я этого совсем не ожидала.

– Нет, не возвращаешься.

Потом она предупредила, что ей надо сделать несколько звонков и что мне лучше сходить к Говарду.

Я рассказала ему все, начиная с щурящейся дамы из социальной службы, которая поведала о том, что ситуация в Райли улучшилась, и заканчивая словами Берты: «Нет, не возвращаешься».

И когда я закончила, то спросила:

– Берта лучше всех, правда?

И это было очень в духе Говарда – находить хорошее там, где все было ужасно. Мне стало интересно, что он думал о моей маме, которая упархивает в Чаттанугу, вместо того чтобы делать желе в кофейных стаканчиках. На секунду я даже засомневалась, захочет ли он дружить со мной, зная, во что превратилась моя семья.

Но эта мысль моментально