Желание - Барбара О'Коннор
Когда я только приехала в Колби, большая часть огорода представляла из себя просто ряды маленьких зеленых росточков, торчащих из земли. Но теперь плотные красные помидоры с каждым днем становились все крупнее, желтые цветки превращались в яркие цукини и стручки горошка свисали гроздьями с вьющихся стеблей, которые переплетались, образуя вигвамы из листьев.
Голубая сойка приземлилась во дворе рядом с нами, и Косточка навострил уши. Он наклонил голову и смотрел, как птичка скачет между цветками календулы у забора. Я обняла пса и пропустила его бархатистые, длинные уши между пальцев. Он лизнул мое лицо, а его хвост двигался туда и обратно по пыльной земле.
– Клянусь, эта собака любит тебя до беспамятства, – постоянно повторяла Берта.
И я верила, что это правда. Судя по тому, как он старался никогда не упускать меня из виду, ходил вслед за мной из комнаты в комнату, лежал рядом с моим стулом на кухне, спал, положив голову мне на колени на крыльце. Его даже не надо было держать на поводке. Когда мы уходили со двора, он оставался рядом со мной, куда бы мы ни пошли. Косточка мог убежать, чтобы обнюхать кусты или погоняться за шмелем над клевером у крыльца, но он всегда поглядывал назад, чтобы быть уверенным – я все еще здесь. И каждый раз, когда он это делал, я начинала любить его больше.
Через какое-то время из дома вышла Берта и принесла соленых крекеров с арахисовым маслом. Она позволила Косточке съесть один прямо у нее с рук и даже не обратила внимания, что он ее обслюнявил. А потом совершенно искренне она сказала:
– Чарли, я действительно восхищаюсь тобой за то, как ты заступилась за Говарда сегодня.
Восхищается мной?
Что же, все бывает в первый раз.
Я была абсолютно уверена, что раньше мною никто не восхищался.
– Правда?
Она кивнула:
– Правда.
Так мы и сидели в тени кизила, пока на грязном дворе нещадно палило солнце. Берта рассказала историю про то, как они с мамой еще маленькими девочками поехали летом на озеро:
– Карла никогда не погружалась никуда глубже ванны. Поэтому, когда она рухнула с пирса в темную воду, все ужасно перепугались. Но, клянусь, она сделала это так тихо, даже брызг не было. После падения она просто поплыла на спине, глядя в небо, пока все бегали из стороны в сторону, вопили и никак не могли успокоится, а мой дядя Джарод прыгнул за ней, испортив новенькие наручные часы. – Берта хохотнула и стала разгонять мошек, круживших над спящим Косточкой. – Эта девчонка иногда была просто ходячим чудом.
Разумеется, я не могла не задаться вопросом, как женщина, которая не может подняться с постели и встать на ноги, могла быть ходячим чудом, но я все еще нежилась в лучах восхищения. Берта восхищалась моим поступком – что могло быть лучше? Поэтому я промолчала и не стала портить момент.
– А однажды, – продолжила Берта, – твоя мама срезала все пуговицы с моих блузок. – Она сделала жест в воздухе, изображая ножницы. – Чик-чик-чик. Прямо на пол.
– Но зачем она это сделала?
– Если б я знала. Иногда она совершала такие безумства, какие тебе и в голову бы не пришли. – Она внезапно наклонилась и положила руку мне на коленку. – Ну, не безумные безумства. Просто так, странности.
Она отпустила мое колено и продолжила отгонять мошкару от Косточки.
– Я помню, что все, что могла сказать наша несчастная мама, было: «Карла, прекрати это».
Я кивнула. Я отчетливо нарисовала в своем воображении картину, как маленькая Карла срезает пуговицы. Чик, чик, чик.
Вскоре машина Гаса, раскачиваясь и поскрипывая, появилась на гравийной дорожке.
– Привет, Булочка! – крикнул он из окна.
Потом вышел из салона, поцеловал Берту в щеку, похлопал Косточку по голове и сказал, что я – лучик света в конце долгого, мрачного дня.
В тот вечер я лежала на прохладных простынях, а теплое мягкое тело Косточки прижималось близко-близко. Я думала о разрушенной семье в Райли и размышляла, думают ли они обо мне, лучике света в конце долгого, мрачного дня.
Двадцать шесть
– Что это?
Одри Митчелл показала на мою руку, когда мы играли в библейское бинго в общем зале. Все утро шел дождь, поэтому ученики не могли выйти на улицу и устроить гонки на воздушных шариках, как планировала мисс Ронда.
Я посмотрела на рисунок, который сделала ручкой на тыльной стороне руки.
– Дрозд в клетке, – сказала я, откинув волосы назад, как делала Джеки.
Одри так скривила лицо, будто увидела мертвого опоссума, раздавленного машиной посреди дороги.
– Смотри. – Подмигивая, я тыкала рукой ей в лицо.
Я старалась делать все, что делает Джеки. Откидывать волосы и подмигивать.
Вести себя круто и уверенно. Но пока это не очень-то работало. Большинство ребят из библейской школы все еще обращались со мной так, будто у меня были вши.
– И зачем это? – спросила Одри.
Затем произошло нечто чудовищное. Видимо, став лучиком света, я приобрела реальную, а не показную уверенность, потому что я посмотрела ей прямо в глаза и сказала:
– Такой же изображен на руке у моего папы.
В ту минуту, когда у меня изо рта вылетели эти слова, старый, добрый Мистер Сомнение постучал мне по плечу: «Ну вот, посмотри, что ты наделала. Сейчас она спросит, где твой папа, и что ты ей скажешь тогда?»
Но случилось настоящее чудо, и Одри не стала спрашивать, где мой папа. Она просто выдала «О» и продолжила изучать карточку для библейского бинго.
Тогда я отодвинула в сторону Мистера Сомнение:
– Его зовут Склока, и он исправляется.
Одри сделала очередную пометку в карточке для бинго.
– Что это значит? – спросила она.
– Значит, исправляется. И совсем скоро он вернется домой.
– И потом ты уедешь в Райли?
В эту секунду Говард прекратил разглядывать свою карточку для бинго, поднял голову и внимательно посмотрел на меня.
– Ну да. Конечно.
– Когда? – спросил Говард.
Я пожала плечами:
– Не знаю. Зависит от того, сколько времени понадобится, чтобы исправить Склоку, я так понимаю.
Неожиданно уверенность начала меня покидать. Она покидала меня все быстрее и быстрее, пока не вылетела прямо через потолок баптистской церкви Роки Крик, растворившись в воздухе и оставив меня с острой болью в животе. Я облизала палец и начала стирать татуировку с дроздом, оставляя на ее месте размазанное черное пятно.
Внезапно кто-то
