Медята. Сказка для храбрых сердец - Светлана Андреевна Синтяева

Энциклопедия страхов

Ваня многое знал о страхах. Он мог бы написать о них энциклопедию. Страх бывает вязким, тянется весь вечер, если мама долго не возвращается домой. Бывает холодный и острый, когда нужно отвечать у доски перед классом. Иногда он похож на колебания желе, например, когда лифт вдруг начинает дёргаться. Страх может пронестись, как стремительный ураган, и исчезнуть, когда по улице бежит большая собака. Самый обжигающий страх – от темноты и одиночества. Такой вспыхнул внутри, когда Ваня вошёл в старый госпиталь.

Железная дверь закрылась, сумерки с запахом плесени коснулись Ваниного лица, как чьи-то холодные пальцы. Он сделал несколько шагов. Ноги не слушались, как будто он двигался к пропасти. Одно дело было прийти сюда с Алёнкой, Федей и сэром Яшей и совсем другое – одному. Вместе было интересно, загадочно, а одному хотелось побыстрее убежать.

Ваня посмотрел на ржавые кровати с панцирной сеткой. «Ничего такого, тут люди лежали, солдаты», – попытался он успокоиться. Вспомнил Максима, который шёл на испытания куда более жестокие. Ему показалось, что юный солдат улыбается ему из серой темноты: «Чего ты, Ванька? Я тут рядом, иди вперёд. Сестрёнка ждёт».

И Ваня пошёл через сумерки госпиталя, сквозь холодные палаты, засыпанные кирпичной крошкой. Его пугало эхо собственных шагов. В батареях что-то стучало и гудело. «Это они старые просто», – уговаривал себя Ваня.

За последней аркой он увидел тёмный коридор, а в нём лестницу на чердак. Мальчик оглянулся, надеясь, что придут медята, Федя прибежит его искать, заглянет Джон с компанией. Хоть кто-нибудь живой. Но вокруг изгибался только мрак, тёк, как серая река.

«Никто не придёт», – подумал Ваня, поднимаясь вверх по железным ступенькам. У самого люка висела тонкая ленточка, зацепившаяся за перекладину. Мальчик с трудом поднял тяжёлый люк, забрался на чердак.

И сразу же из-за анатомических скелетов, которые валялись всюду, к нему ринулись серые. Чудовища заполнили весь чердак. Стена уродливых морд шипела и рычала, скалилась на Ваню. Шуршали тысячи перепончатых крыльев. От жужжащего звука, который создавали серые, хотелось закрыть голову руками, свернуться на полу.

Ваня, почти падая, попытался включить фонарик на дельфине, посветить хоть слабым светом. Но батарейки сели.

Ваня знал о страхе всё, он знал, что страх проходит, что к нему можно даже привыкнуть. Страх был его давним спутником, хорошим знакомым, с которым Ваня встречался каждый день. Потому и теперь он пробормотал:

– Я пережду, привыкну к вам, серые, мне страшно, но я умею терпеть страх. – От звука собственного голоса ему стало легче.

Шевелящаяся стена из монстров расступилась, и навстречу Ване пополз тяжёлый жирный ящер с двумя головами, бычьей и кабаньей. В его чешуе, отливающей красным, застряли куски грязной ваты, прелые листья и почему-то хвоя. Ванин взгляд уцепился за эти хвоинки, как за что-то знакомое.

– Вижу тебя насквозь, мальчик, вижу твою тайну, – сказал ящер сразу двумя головами. – Нехороший ты, всё молчишь, а мысли у тебя тёмные, как у нас. Может быть, ты один из нас, серый?

Ящеры вокруг захохотали, завопили, зажужжали назойливо.

– Да, у меня были плохие мысли, – ответил Ваня, как отвечал на уроке вызубренные стихи, стараясь спрятать дрожь. – Но ведь у всех иногда они бывают нечаянно. Я поссорился с Варей и желал ей всякой ерунды. Я давно уже так не думаю. Мне ничего не надо – только чтоб Варя жила. Возьмите, заберите этот дурацкий фонарь. – Он бросил дельфина на пол.

Ящеры налетели на дельфинчика, как стая бродячих псов на кусок мяса.

– Ты зачем пришёл в наше царство? – прохрипели головы ящера.

– Я ищу медёнка, Витамира, его следы привели к вам, – Ваню трясло, но где-то в глубине себя он находил силы ответить.

– Какие ещё следы это чучело оставило? – Чешуя ящера зашевелилась, вата и хвоя посыпались на грязный пол.

Их тут же похватали когтистыми лапами другие серые, стали запихивать в рот.

– Выпустите его, пожалуйста, моя сестрёнка должна выздороветь, я хочу, чтоб она смеялась! – Голос Вани стал высоким, тонким.

Чудища закружили, завизжали у самого лица.

– Мы пленных не отдаём, но можем обменять жалкого медёнка на тебя, мальчик, – сказали бычья и кабанья головы.

Витамир – величайший из медят

Связанные бинтами лапки и хвост затекали. Витамир старался разминать их.

– Нужно поддерживать кровообращение, – говорил он сам с собой.

Звук собственного голоса успокаивал, прибавлял храбрости.

Его глаза, зелёный и медовый, отвыкли от света. Ещё он боялся превратиться в ящера. Старые легенды говорили, что добрые медята, которые слишком долго находились среди серых, сами становились такими. Возможно, поэтому медята постепенно исчезали, а серые заполняли больницу, всё чаще пробирались в палаты, рыскали по лестницам.

Серые устроили Витамиру тюрьму за фанерной загородкой у чугунной батареи, в которой что-то скрежетало и подвывало. Старыми бинтами крепко привязали его к трубе. Витамир напряжённо думал, как ему выбраться. Медёнок стучал по батарее, посылал сигналы, но никто не отвечал, и звук терялся в пустом старом госпитале.

Витамир постоянно переживал о Сонюшке: «Вдруг к ней кто-то посватается? Что тогда?» Он очень долго добивался расположения самой красивой и доброй медянички. Ухаживал, дарил ей герань, сорванную в коридорах больницы. От волнения Витамир пробовал разгрызть бинты, но дело шло медленно.

Он вспоминал ночь похищения. Они с Сонюшкой пили чай в его каморке над библиотекой. Он показывал ей интересные записи о малярии и жёлтой лихорадке. Синеватое мерцание светодиодной ленты освещало стены комнатки, исписанные карандашными заметками, стопки книг и журналов по медицине, которые Витамир изучал, чтоб помочь детям. Фармакология, хирургия, анестезиология и латинский язык – как хобби. В трудных неразрешимых случаях он разыскивал редкие статьи, оставлял врачам на видном месте, чтоб те прочитали и назначили правильное лечение.

После ухода Сонюшки Витамир вышел в туннель помыть кружки. Внезапно туннель наполнился жужжанием. Когтистые лапы зажали ему рот, закрыли глаза, поцарапали мордочку. Серых было много, а он один. Медёнок рвался, боролся, но серые тащили его по переходам.

Когда удавалось высвободить лапку, он отрывал пуговки от своей жилетки: «Может быть, Сонюшка заметит, она поймёт».

Пуговки падали и катились. У лестницы на чердак он сбросил пояс – ленточку, которую ему давно подарила одна девочка.

Потом в плену он долго