Вика - Генрих Соломонович Книжник
Потом объявили посадку, и мы направились к выходу. Там от наших билетов что-то оторвали, и мы пошли по длинному коридору, пока не дошли до низенькой двери — это был уже самолёт. Девушка в красивом синем костюме посмотрела на наши билеты, сказала: «Добро пожаловать. Ваши места — шестнадцатый ряд, а, бэ, вэ».
Моё место оказалось у самого окна, и я обрадовалась, что смогу видеть, как подо мной пролетает земля. На кресле лежал здоровенный ремень — пристёгиваться, чтобы не вылететь из кресла, на потолке над креслом были лампочка — читать, когда темно, а ещё штука, из которой дует ветер, если жарко. Это папа мне всё объяснил. И застегнул на мне ремень.
Я спросила, почему в самолёте ремень такой широкий и толстый, а в автомобиле тонкий и узкий. Папа ответил, что это «авиационная специфика». Я не поняла, но спрашивать дальше не стала. Когда папа так отвечает, значит, ему не до моих расспросов. Потом спрошу, если не забуду.
Наконец все пассажиры заложили свои вещи в ящики под потолком и расселись. Вышла девушка в синем костюме — стюардесса, — и голос на русском и на английском стал объяснять, как нужно застёгивать ремень, как надевать маску, если почему-нибудь уйдёт воздух из салона, и как надевать спасательный жилет, если самолёту придётся садиться на воду.
Потом стюардесса прошла вдоль прохода, посмотрела, все ли застегнули свои ремни, и самолёт медленно поехал. Он поворачивал, снова ехал, потом остановился — как будто приготовился к прыжку, двигатели загудели, потом заревели, самолёт помчался всё быстрее и быстрее, нас затрясло, прижало к спинкам кресла и вдруг перестало трясти, а земля быстро полетела вниз. Взлетели.
Я глядела в окно. Дома, деревья, дороги за окном стали сначала маленькими, потом ещё меньше и меньше, потом за окном побежал туман — я поняла, что это облака, — и вдруг прямо в глаза ударило яркое-яркое солнце. Я зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела, что солнце светит уже с другой стороны самолёта, и чуть не закричала, потому что в моём окне была видна далёкая-далёкая земля. Я вцепилась папе в руку. Он всё понял и сказал, что самолёт после взлёта поворачивает, чтобы лечь на правильный курс, а для этого ему нужно наклониться. И действительно, самолёт быстро выровнялся, и опять появилось чистое-чистое синее небо.
Потом между рядами покатили тележку с разными напитками. Мы попили, и мне захотелось спать, ведь мы встали очень рано, чтобы успеть в аэропорт. Папа поднял ручку между нашими креслами, подстелил мне под голову свою куртку и попросил у стюардессы плед. Я положила голову ему на колени и свернулась клубочком, как дома. Папа укрыл меня пледом, и я сразу заснула, а проснулась только к обеду.
Папа откинул столик перед креслом и поставил на него поднос с коробочками и пакетиками, в которых была еда, пластмассовые вилка и ножик, салфетка для протирания рук перед едой, ну и всякое такое. Я сделала всё, как папа, пообедала, всё сложила и отдала стюардессе. Но вообще обедать в самолёте не очень удобно: тесно. И салат у них невкусный.
А потом мы летели над облаками, которые были как снежные горы, снова над землёй, опять обедали, опять над облаками, и вдруг я увидела большой город. И океан — он был бесконечный! Самолёт стал снижаться, на океане стали заметны волны, потом океан исчез, дома и земля стали совсем близкими, самолёт ударился о землю, затрясся, замедлился, нас толкнуло вперёд, но ремни не пустили. Мы приземлились. Самолёт долго ехал по аэродрому, остановился, и наконец все двинулись к выходу. Стюардесса улыбнулась нам на прощание, и мы вышли в американский аэропорт.
На длинном конвейере мы высмотрели наши чемоданы среди других вещей, прилетевших с нашим рейсом. Потом нас осмотрели пограничники, и мы вышли в зал. Там стояли встречающие, многие держали плакаты с именами тех, кого встречают. Я сразу увидела плакат с большими красными русскими буквами: «Саша Ярославцев». Его держал в руках весёлый лохматый парень в очках. Я дёрнула папу за руку. Он тоже увидел его и заулыбался.
Парень сказал, что он Майкл, выхватил чемодан из маминых рук, подмигнул мне, быстро заговорил с папой по-английски и пошёл вперёд, а мы заторопились за ним.
Мы в Сан-Франциско!
В машине я прилипла к окну: всё странное, незнакомое. Улицы то поднимаются вверх, то наклоняются вниз. А по одной из них вверх ехал маленький трамвай без проводов. Папа объяснил, что его за канат тянет специальный мотор. Такой трамвай называется фуникулёр, и мы с мамой сможем на нём покататься.
На улицах было много машин и людей. Ну, положим, машин и прохожих в Москве ещё больше. Часто встречались негры. Папа предупредил, что здесь слово «негр» считается грубым, почти ругательством. Негров нужно называть афроамериканцами.
Все надписи были на английском. Я понимала только отдельные слова, хотя моя школа продвинутая и английский я учу со второго класса. Папе хорошо, он свободно говорит по-английски, и мама тоже хорошо говорит, а я буду носить с собой бумажку с адресом отеля, где мы будем жить. Если вдруг потеряюсь, спрошу у прохожих, где полицейский, — это я смогу, покажу ему бумажку с адресом, и он меня отведёт. Так мама сказала.
Майкл привёз нас в отель. Наш «номер», как сказал папа, был на одиннадцатом этаже. Я-то думала, что будет всего одна комната, а номер оказался огромным, трёхкомнатным.
В большой комнате стояли диван, кресла, журнальный столик, телевизор, бар с бутылками и посудой и шкаф, в одном отделении которого был сейф. Настоящий, с шифром. Папа установил изнутри на дверце нужные цифры и буквы, положил в сейф деньги и мамины украшения и захлопнул дверцу. Теперь, чтобы её открыть, нужно было снаружи набрать такие же
