Вианн - Джоанн Харрис
Началось, говорю я себе. Мой скромный ритуал в канун Дня Всех Святых приносит первые плоды. Я не просила о многом, лишь о толике удачи. Конечно, даже это довольно рискованно. Мы должны быть на шаг впереди. Бери, что тебе нужно, и беги, как только запахнет жареным.
Только на этот раз все иначе, мама. Нам нужно быть заметными. Башня с неоновой вывеской зовет потенциальных клиентов, туристов, журналистов подобно маяку. Мы всеми силами стараемся приукрасить Xocolatl. Я вплетаю свою силу в клубы пара: золотой отблеск на закопченном камне, манящее обещание в воздухе.
И разумеется, нас должен найти кое-кто еще. По закону разыскать усыновленного ребенка можно, только если он сам этого хочет. Но маяк светит для всех. Начиная с Хеллоуина я зову Эдмона каждую ночь, как мать зовет свое дитя в темноте. Столик у моей кровати стал скромным алтарем, какие моя мать устраивала в гостиничных номерах по всему миру. На нем лежат карты Таро и речной камень с именем Эдмона. Остальное я позаимствовала у Марго. Как любила повторять моя мать, важен не ритуал, а то, что он для тебя значит, и мне кажется правильным использовать ее собственные слова, ее последний рецепт.
Мы зовем своих детей. Иногда они приходят на зов.
Это не мой ребенок, но попробовать – мой долг перед Марго. Луна в нужном доме. Мать называла ее Дубовой луной. Марго могла называть ее как-то иначе, но я знаю из ее книги, что она жгла сандал в ее честь, совсем как моя мать.
Запалить белую свечу с сандалом; взять святую воду и бокал вина. Разломить хлеб на пороге дома и спальни. Рассыпать соль вокруг дома, чтобы прогнать злых духов. Спеть ласковую колыбельную, чтобы призвать дитя.
У меня нет святой воды, но есть вино, соль и хлеб. И я знаю колыбельную, которая призывает ветер и не только; очень старую песню, которая звучит точно так же, как в детстве:
V’là l’bon vent, v’là l’joli vent…
Я поджигаю кусочек сандалового дерева. Дым на удивление едкий и плотный. Он пахнет почерневшими полями, сожженными мостами; это запах горящей лавки знахарки. Но в дыме я вижу мальчика – подростка или даже молодого мужчину, – и лицо его кажется смутно знакомым, и мне уже известно его имя.
Эдмон.
Сейчас его зовут иначе, и все же он откликается сразу. В именах заключена могучая сила. Я чувствую, как он смотрит в мою сторону, пытается разглядеть меня сквозь дым. Наверное, он спит. Картины его жизни мелькают, словно карты. Он любит готовить. Родители им гордятся. Он делает изысканные торты, расписное печенье, воздушное суфле. Внутреннюю тревогу он скрывает под гладкой темной маской послушания. Он понятия не имеет, где его место, но точно знает, что не здесь.
Я посылаю ему запахи кухни Марго, ее садика с травами, ее буйабеса; золотистый блеск Девы, взирающей на город с высоты, и ответный блеск океана; гул голосов в переполненном зале. Я посылаю ему образы вывески La Bonne Mère – бистро, где он должен был расти; колыбели и лошадки-качалки ручной работы; чистой и опрятной гостевой комнаты. А еще я посылаю ему колыбельную своей матери; манящий зов переменившегося ветра; радушные голоса далеких берегов; скрип флюгера.
Закончив, я раскладываю карты. Башня, Влюбленные, Колесница, Отшельник, Шестерка мечей и даже Смерть канули в прошлое. Впервые за несколько месяцев у меня чистый расклад: Двойка жезлов, Верховная Жрица, Семерка кубков, Туз мечей, Шут. И Звезда. Мне нужно поразмыслить, что это значит. Смена курса; освобождение от ограничений; вмешательство звезд. И все равно это похоже на бросок костей; на вызов миру. Я засыпаю все еще в раздумьях, и мне снится, как я собираю дырявые камешки на морском берегу, слышу шум прибоя, крики морских птиц. Анук играет у кромки воды, моя мать сидит на песке. Только это не моя мать, это Хамсин в алом платье. Ее длинные темные волосы струятся по спине, на руках звенят браслеты. Смена воздуха творит чудеса, говорит она. Несет добро в мир. Она поворачивается ко мне и улыбается, и я вижу, что у кромки воды играет Эдмон, а моя маленькая Анук исчезла, стала пеной морской, как русалочка из старой сказки.
2
20 ноября 1993 года
Сегодня к нам заглянули из Le Petit Marseillais – местной газеты, выходящей дважды в неделю, – чтобы написать заметку о новом шоколадном магазине. Два журналиста, мужчина и женщина, оба скучающие, оба мысленно уже в другом месте. Махмед встал ни свет ни заря, чтобы украсить витрину яркими цветами из целлофана и сверкающими горами шоколада. Ги надел свою любимую рубашку в неоновых пальмах.
– Мы готовились к этому дню почти два года, – сказал Ги репортеру, пока я наливала гостям горячий шоколад, а женщина делала фотографии. – И рады наконец поделиться плодами наших трудов.
– Какими именно плодами?
Молодой человек говорит с легким акцентом, как будто приехал из другого региона. На его лице лежит холодный отсвет северного солнца. Похоже, он не слишком рад, что пришлось тащиться в эту часть города.
– В Марселе ведь хватает кондитерских. Чем ваша отличается?
– Ну, во-первых, мы готовим шоколад по принципу «от боба до плитки». Создаем его с нуля своими руками. Это означает высочайшее качество. Кстати, вы в курсе, что большинство фермеров, выращивающих какао-бобы, никогда не пробовали свой продукт? Им платят сущие гроши, хотя какао – одна из самых прибыльных культур. Это…
– Превосходно. Давайте сделаем фото. Может, вместе с женой?
– Но… Нет! Мы не…
– Встаньте сюда.
Он подвел меня к прилавку.
– Улыбочку! Отлично. Как вас зовут?
– Вианн.
– С двумя «н»?
Он записал.
Я увидела, как Махмед в углу мрачно усмехнулся. Ги махнул ему рукой, но Махмед лишь пожал плечами, мол, зачем, работы еще полно, и скрылся в подсобке.
– А как к вам относятся соседи? – спросил молодой репортер, выглядывая наружу.
Мусор мы прибрали, но переулок все равно выглядит темным и сомнительным.
– Говорят, предыдущий владелец стал жертвой поджога. А вы сами недавно пострадали от вандализма. Если не ошибаюсь, вам разбили окно?
Ги покачал головой.
– Все очень добры к нам. Помогают чем могут.
– Так значит, никакой вражды? Никакого проклятья?
Ги засмеялся.
– Все любят шоколад.
После торопливой фотосъемки журналисты ушли, оставив на мраморной стойке нетронутые чашки с шоколадом. Стефан, который где-то пропадал во время
