Вианн - Джоанн Харрис

– Давай я приготовлю еще.

– Спасибо, но мне надо работать. Кто-то разбил окно вчера ночью. Нужно заказать новое.

– К нам пытались вломиться?

Он пожал плечами.

– Вряд ли. Обычный вандализм.

Он отвел меня к фасаду магазина, где была разбита витрина. Осколки стекла небрежной кучей лежали у стены вместе с обломком кирпича, которым нанесли удар.

– Но зачем это кому-то понадобилось? – удивилась я.

Ги пожал плечами.

– По тысяче причин. Нас не впервые преследуют за то, кто мы и чем занимаемся. Вот почему так важно стать частью местного сообщества. Люди здесь заботятся друг о друге.

Я подумала о залитой неоном башне и запахе эвкалиптового дыма. Смогла ли Хамсин стать частью местного сообщества? Она начала с чистого листа. Почему? Люди не заботились о ней? Она была чужестранкой, сорняком в их розовом саду. Аромат эвкалиптового дыма не просто воспоминание. Он похож на трещину, которая бежит по стенам и полам; в воздухе дрожит предчувствие беды.

– Интересно, а она это чувствовала? – произнесла я. – Предыдущая владелица. Знахарка.

Он пожал плечами.

– Я никогда ее не видел. Арендовал этот дом на долгий срок уже после того, как она съехала.

Он взглянул на меня.

– А почему это тебя интересует?

Я рассказала о Маргарите и о застарелой ненависти Луи к Хамсин и всему, что она олицетворяет.

– Так вот почему Луи нас ненавидит, – сказал Ги. – Может, это его рук дело?

Он указал на разбитое стекло.

Я покачала головой.

– Это не похоже на него. Вообще-то, мне кажется, что лед начал таять.

Я рассказала ему о кладбище и santons de Margot. Ги внимательно слушал, и на его застывшем лице появилась легкая улыбка.

– А я говорил, – сказал он. – Ты умеешь располагать к себе людей.

Он на мгновение умолк и продолжил совсем другим тоном.

– Ты знаешь, что ацтеки отождествляли плод какао с человеческим сердцем? Не в романтическом смысле, а в смысле кровавых жертвоприношений. За минувшие столетия его приручили и подсластили. Но истину не скрыть. В сердце нет ничего, кроме горечи.

Странно слышать такое от Ги, и я задумалась, что могло его на это натолкнуть. Мне до сих пор трудно поверить, что он лгал своей семье. Но моя мать говорила, что ложь подобна одуванчикам весной, которые заполоняют обочины и запускают корни в землю. У лжи сотни разных имен; она легко пересекает континенты. Из младенца она становится ребенком, а затем и матерью, которая тоже лжет, и у каждого из них ангельски невинное лицо.

Ветер принес тебя ко мне, говорила она. Ветер может отнять тебя с такой же легкостью. Вот почему мы занимаем как можно меньше места. Ведь если мир узнает о нас, то сможет все у нас отобрать. Кто мы есть. Кем мы выбираем быть. Конечно, я тогда не знала о страхе, который терзал мою мать. Для меня это было просто историей. Но сейчас ее голос звучит так же громко, как когда она была жива, и говорит мне: дети даны нам во временное пользование. Мир то и дело пытается их отобрать. Вот почему мы все время в пути, Виан. Вот почему мы следуем за сменой времен года.

Полагаю, в глубине души я всегда это знала. Даже ребенком. Воспоминание о рождественской ночи, проведенной в исповедальне, возвращается снова и снова: сбивчивый, дрожащий голос матери, запах старых книг и ладана. Мой голос становится все громче, яростно звенит из деревянного ящика: «Ты мне не мать! Убирайся! Ты не моя настоящая мать!» И позже, в нашей комнате, ее слезы, тихие уговоры, обещания. «Я обещаю, мы найдем Мольфетту, – сказала она. – Я не должна была бросать ее на вокзале. Теперь я это знаю. Дай мне шанс все исправить».

Мы так и не нашли ее, хотя искали на каждой скамейке, в каждом поезде, в каждом автобусе, в каждом бюро потерянных вещей. Но я хранила ее образ в своем сердце; шепталась с ней в темноте, иногда замечала ее краешком глаза, когда мы пробирались сквозь безликие толпы. Мама тоже порой ее видела, особенно в последние несколько лет. Она называла ее «твой невидимый друг». Помнишь своего невидимого друга? Но мы обе знали, чем была Мольфетта. Она была той тайной, которую моя мать хранила всю мою жизнь; тем, что преследовало нас, выжидая подходящий момент; тем, что пряталось в исповедальне.

Я смела битое стекло в совок, а Ги вернулся в коншировочную. Постоянный гул машины напоминал шум моря в раковине, а запах шоколада, впитавшийся в стены, теперь казался почти едким, почти горелым. Возможно, из-за печальных воспоминаний, ведь шоколад реагирует на эмоции. Но затем из задней комнаты донесся голос Ги, то взмывавший, то стихавший в ритме брани, и я пошла посмотреть, в чем дело.

Здесь едкий запах был сильнее – запах злости и гари. Ги в заляпанной шоколадом спецовке склонился над конш-машиной.

– Что случилось? – спросила я.

– Шоколад свернулся. Наверное, в него попала вода.

Я заглянула ему через плечо. Шоколад в машине был похож на угольки – грубый, горький, кристаллизовавшийся. Ничего общего с блестящим и шелковистым правильно темперированным шоколадом. Вода действительно на это способна; и все же не было никаких признаков вмешательства в работу смесителя.

– Вся партия на выброс, – сказал Ги. – Это уже не исправить.

Иногда свернувшийся шоколад еще можно спасти, но качество будет уже не то.

– Можно пустить его на ганаш, – предложила я, но Ги нетерпеливо покачал головой.

– Я знаю, что ты хочешь помочь, – сказал он. – Но пока просто оставь меня в покое. Сходи на прогулку, что ли. Я сегодня не лучший собеседник.

Я кивнула. Испорченная партия шоколада еще не конец света, но только не для Ги. Какао-бобы заслуживают лучшего после всего, через что им пришлось пройти. Конечно, он может начать все сначала, но от этого не легче. И не стоит забывать про деньги. Мы и так балансируем на грани банкротства. Теперь станет еще тяжелее.

– Пойду спрошу у Стефана насчет кофе.

– А если вернется Махмед, отправь его сюда.

8

2 ноября 1993 года

Стефана нигде не было видно. Наверное, отправился на поиски материалов. Заглянув в ветхий гараж за магазином, я обнаружила, что он трудился над фургоном. В воздухе еще пахло раскаленным металлом, припоем и грунтовкой, дверцы фургона были распахнуты, но Стефан как сквозь землю провалился.

Старая мадам Ли, бабушка соседского семейства, вышла через заднюю дверь с черным пластиковым пакетом – похоже, опять какой-то строительный мусор. Она кивнула, когда я проходила мимо, но казалась настороженной. Я