Вианн - Джоанн Харрис
– Можете оставить вещи здесь, – сказал Луи. – С ними ничего не случится.
Вещей у меня было мало. Мамина шкатулка с картами Таро. Зубная щетка рядом с тазом. Куртка в шкафу. Я всегда умела обживать места, в которых проводила всего ночь или две. Охапка цветов в вазе. Подушки, уложенные на мой вкус. Конечно, это лишь иллюзия, и все же комната становится менее безликой. Как будто у меня появился шанс однажды найти место, которое я смогу назвать домом.
Я оглядела комнатку. Открыла крошечное окно, впустила запах океана. Заперла дверь и положила ключ в карман холщовой сумки, где лежали бумажник и кольцо мамы. Кольцо было из 14-каратного золота. Обручальное, хотя она не была замужем, потому что одинокая женщина с ребенком иногда привлекает внимание. Она купила его, когда я была маленькой, и сказала: «Проще, когда люди считают, что ты замужем». «Это и впрямь было проще? – задумалась я. – Может, сохранить его – носить его, – чтобы люди меня не осуждали?» Но мама боялась не осуждения. Она боялась потерять меня. Возможно, кто-то что-то сказал… предположил, что она не годится в матери. Или даже предположил, что она мне не мать. Я смутно помню, как человек в черном – священник – сказал: «Жанна, это грех. Покайся ради ребенка». Той ночью она плакала и крепко прижимала меня к себе, а утром мы уехали, и она купила кольцо в ломбарде в Нанте по цене шести ночей в хостеле, а когда я спросила почему, ответила: «Так мы спрячемся. Обманем Черного Человека. Потому что он хочет забрать тебя, Виан. Потому что он всегда голоден».
Я продала кольцо. Нашла скупку украшений за наличные. Худощавый человек с ювелирной лупой взвесил его и назвал сумму. Восемьсот пятьдесят франков, немного больше, чем я надеялась, но все равно мало. Хватит еще на несколько ночей и обедов. Пока хватит. «Конечно, – подумала я, – когда родится мой ребенок, люди будут знать, что у него нет отца. Но какая мне разница?» Его отец остался в прошлом. Он был никем и ничего для меня не значил. Просто доброе лицо и место в кровати, когда я была потеряна и охвачена печалью. Я даже не помню его имени, только тепло смуглой кожи, и запах – табака, пота и корицы, – и как он спал, обняв меня, остаток ночи, и как я уместилась в его руках, словно косточка в персике.
Наутро я покинула его. Одной ночи мне всегда было достаточно. Хоть на одну ночь, но он принадлежал мне, как пустой гостиничный номер, а затем я вновь пустилась странствовать по миру, словно перышко на ветру.
Багаж мешает тебе двигаться вперед. Вещи, люди, чувства. Мать часто повторяла эти слова, и они много лет служили нам верой и правдой, но для меня пришла пора сбавить ход. Мне сообщила об этом пустота внутри меня, пустота в форме ребенка, прорастающего в сердце. Я потратила немного денег на связанные крючком пинетки, которые продавала старуха на углу Рю-дю-Панье. Нежно-розовые, красивые, с замысловатым узором, как у старинного кружева. Я положу их в карман холщовой сумки, которая со мной уже целую вечность, и когда родится моя дочь, они будут пахнуть морем, и лавандой, которую я собирала на обочине в Апулии, и пройденными дорогами, и временами, когда мы с мамой хохотали до слез. Когда дочь родится, она будет знать. Будет знать ее. Будет знать меня.
– Когда она появится на свет? – спросила женщина с корзинкой вязаных вещей. Ей было не меньше восьмидесяти. Темная кожа, яркие серебристые искорки в глазах и седые волосы под широкой соломенной шляпой. Ее пальцы, перекрученные и коричневые, напоминали корни оливы. В одной руке она держала незаконченную работу – белый чепчик, такой замысловатый, как будто его сплели фейри.
Я ответила. И заметила, что она не спросила, откуда я знаю, что у меня будет дочь. Старуха улыбнулась.
– Летнее дитя.
У нее был необычный акцент, не грубый марсельский, а ясный и мелодичный североафриканский.
– Летние дети наполнены светом. Вот, возьми.
Она протянула мне саше с ароматными травами.
– Повесь в шкаф, – сказала она. – Зимой твоя одежда будет помнить.
Я улыбнулась и поблагодарила. Еще немного наличных я потратила на нижнее белье и сандалии. Затем в крошечном магазине подержанной одежды купила белую вышитую блузку, шелковый шарф и юбку с колокольчиками по подолу. Излишество, наверное, но после встречи со старухой с Рю-дю-Панье мне внезапно захотелось иметь собственные вещи в собственном жилье.
Зимой твоя одежда будет помнить. Мне это нравится. Еще больше мне нравится мысль, что зимой я, возможно, еще буду здесь. Но Марсель не подходит для моего ребенка. Моя дочь родится в тихом месте, где сможет расти и расцветать. Возможно даже, в той крохотной бастиде у реки. Но об этом пока рано думать, сказала я себе, возвращаясь в La Bonne Mère. Я спокойно проспала ночь без сновидений и проснулась от звона колоколов на вершине Холма.
3
23 июля 1993 года
Я спустилась позавтракать в половине девятого. С полдюжины мужчин в парусиновых брюках, полотняных сорочках и местных плоских кепках уже сидели за стойкой и двумя маленькими столиками, выставленными на улицу, пили кофе и ели вареные яйца из корзинки, накрытой салфеткой. По комнате с гудением летали мухи, я заметила, что несколько уже прилипло к длинным желтым лентам, свисавшим с рейки над стойкой. По радио звучала популярная песенка, что-то бойкое американское. Внезапно я заскучала по Нью-Йорку с его хромом, закусочными, гулом голосов, огромными жирными завтраками, придорожными лотками с крендельками.
Все уставились на меня. Повисла тишина. Я неловко улыбнулась и кивнула мужчинам. Кое-кто кивнул в ответ, другие продолжали смотреть.
– Можете позавтракать, если хотите, – сказал Луи.
– Спасибо.
Я проголодалась. На завтрак были яйца, свежий багет, сливочное масло, кофе и абрикосовый джем. Я отдала должное каждому блюду. Мы – те, кто следует за ветром, – относимся к еде с уважением. Любая пища для нас дар; каждая ночь в застеленной кровати – благословение.
– Какие планы на сегодня? – спросил
