Вианн - Джоанн Харрис
– Горячий шоколад на завтрак, – произнес Эмиль с презрительной, но жадной усмешкой. – Что мы, дети малые?
Я улыбнулась ему.
– Я попробовала кое-что новое. Возможно, и тебе стоит.
Эмиль пожал плечами.
– Попробую, коли бесплатно.
Это просто, если знаешь, что делать. Ги показал мне рецепт. Молоко в кастрюле с медным дном. Черпак тертого какао. Большая щепотка шоколадной приправы. Подавать в крошечных чашечках для эспрессо со свежей выпечкой и сливочным маслом.
– За счет заведения, Эмиль, – заверила я.
Я увидела, как Луи вскинул брови, и произнесла, тихо, чтобы не услышал Эмиль:
– Доверься мне. Это всего лишь эксперимент. Давай посмотрим, есть ли спрос.
5
15 августа 1993 года
Сегодня 15 августа, День святой Марии, Доброй Матери, Девы Нотр-Дам-де-ла-Гард. Бистро закрыто в честь праздника, и Луи понес цветы для Марго на могилу Эдмона Ростана. Сегодня в гавани будет фейерверк. Мама любила фейерверки. Она всегда говорила, что хочет взлететь, как ракета, когда наступит ее час. Возможно, поэтому фейерверки всегда казались мне немного грустными: столько жизни и красок ради чего? Ради пары мгновений восхищения? Ради мимолетного проблеска света? У нас будет намного больше, Анук. В Вианн у нас будет свой собственный уголок: хорошо оборудованная кухня. Обещаю, у тебя будут игрушки, Мольфетта всегда рядом. И истории. Множество историй, чтобы ты знала, откуда взялась.
А еще сегодня на Але-дю-Пьё Ги учит меня готовить каштановые пралине. Сначала ганаш: две части шоколада на одну часть сливок. Немного соленого сливочного масла, чтобы трюфели были более нежными. Нагреть сливки в медной кастрюле; добавить тертый шоколад. Это всего лишь очередной рецепт, проще, чем большинство рецептов Марго, и я вскоре начинаю получать удовольствие от непривычного инвентаря: маленькой медной кастрюли, мутовки, большой керамической миски для смешивания. Добавить крупно нарубленные каштаны и, быть может, немного ликера калуа. Скатать из пралине шарики одинакового размера, окунуть в расплавленный шоколад и выложить на застеленный поднос остывать.
– Пойдешь сегодня на фейерверк? Там будут танцы, музыка и вино. Я верну тебя домой к полуночи.
Я не собиралась соглашаться. Но почему-то кивнула. Возможно, из-за шоколада. А может, просто потому что он сказал «домой».
– Луи не понравится, если я буду гулять допоздна, – сказала я.
– Луи много чего не нравится, – парировал Ги. – Какое тебе до него дело?
Хороший вопрос. С одной стороны, никакого. С другой, он дал мне мою собственную комнату, когда у меня ничего и никого не было. И познакомил меня с Марго – Марго, чьи слова, чьи рецепты так меня изменили. Я в долгу перед ним – перед ней. Мир – это сад, а не рудник. Мы должны заботиться о нем, чтобы расти.
– Всякое может случиться, если бродить там одной, – сказал он чуть раньше, перед моим уходом.
– Я буду не одна.
– Ты знаешь, о чем я.
Я должна остерегаться его заботы. Остерегаться доброты других людей. Сначала их желание защитить может казаться любовью, тихой гаванью. Но, как говорила мать, оно быстро превращается в желание присвоить. Мы все время в пути, потому что не хотим меняться ради других. И все же другие могут изменить меня. Я уже вижу это. Луи проник в мое сердце. И Ги с его историями об ацтекских королях, и Махмед с его напускной грубостью. Но главное – Марго. Она почти стала частью меня. Сущность, подобная моей матери, которая хранилась между страниц. Я почти ощущаю вину из-за того, что эта женщина так много значит для меня.
Старый порт пахнет порохом, сигаретным дымом, горячим жареным тестом, потом и удовольствием толпы, пылью старинных улиц под ногами. Я вдыхаю запах почти как магию, слой за слоем. Здесь палатка с сахарной ватой; там запах пива и сигарет Gitane. Духи девушки, идущей мимо, ее парень обнимает ее за плечи. Жареная рыба; хот-доги; анис; свечной дым от парада с фонариками; бензин; сахарная пудра; несвежий запах моря.
Малышка Анук во мне лежит смирно. Она еще не больше любого из какао-бобов Ги, и все же я чувствую ее настроение. Ей не нравится дым и шум. Я хотела бы сказать ей, что шум – это цена за радость, которая вспыхивает на лицах в толпе. Синий, зеленый, розовый, белый. Ахххххх. Ракеты распускаются цветами над гаванью, над Холмом, над морем. Добрая Мать тоже наблюдает. Она любит праздники.
Покровительница Марселя охотно спускается со своего места на Холме, чтобы присоединиться к веселью. Ее скульптурное изображение шествует по освещенным лампами и украшенным цветами улицам Старого порта, раскрашенное гипсовое лицо улыбается.
Наблюдая, я чувствую, что Ги внимательно следит за моими движениями. На нем гавайская рубашка с узором из цветов и досок для серфинга. Я для него загадка: такая юная, такая одинокая, такая свободная. Он задает себе вопрос, реальна ли я; не растворюсь ли в ночи. Через мгновение он задаст вопрос. Я это знаю. Все они одинаковы; эти мужчины, которые настолько сосредоточены на собственном пути, что думают, будто я хочу того же. Я хочу сказать ему, что напрасно он считает меня загадкой. Нет ничего романтичного в том, чтобы плыть по течению. А я именно так себя и чувствовала большую часть жизни, летела, как пушинка на летнем ветру, и ждала, чтобы меня задержали, заставили почувствовать, что мое место здесь. Какое-то время это делала мама. Я жила в ее исполинской тени. Мы были настолько близки, что я часто забывала: мать не подруга. С Анук я буду об этом помнить. Я не могу себе позволить дружить с ней. Ребенок – это не навсегда; однажды она найдет свое место в мире, и если я буду слишком сильно полагаться на нее, как моя мать полагалась на меня, то в конце концов уподоблюсь сломанному компасу, стрелка которого беспомощно вращается в поисках исчезнувшего севера.
Красный. Белый. Голубой. Аххххх. Нью-Йорк пах крендельками и пивом. Здесь запах кажется сильнее, как будто просыпается что-то дикое. Фейерверк достиг кульминации. Букет морских анемонов расцвел над Старым портом. Последний оглушительный залп аплодисментов. Затем временное затишье, и толпа постепенно начинает рассасываться, палатки потихоньку разбирают, Добрая Мать отправляется в долгий обратный путь по узким мощеным улицам к старой базилике. Мне всегда становится грустно в такие мгновения. Столько сил приложено, столько энергии, столько совместных переживаний, и ради чего? Всему приходит конец. Мать пыталась объяснить мне, что ничто не длится вечно. Но она не расставалась с частью собственного
