Вианн - Джоанн Харрис
Я взяла трюфель. От него пахло тьмой, пропитанной золотом; запах одновременно притягивал и отталкивал.
– Я не особо люблю темный шоколад, – сказала я.
– Просто попробуй. Я сам их делаю, «от боба до плитки». Никаких искусственных добавок.
Я откусила кусочек шоколада. Он был горьким и мучнистым, но в нем крылись и другие вкусы, которые стремились на волю.
– Пусть полежит немного на языке. Закрой глаза. Приоткрой рот.
Я повиновалась. Горький запах усилился. Странно, он не слишком мне нравился, но пробуждал воспоминания. В нем чувствовался уголь, мускатный орех, соль, оливковое масло, душистый дикий мед. Он напомнил мне о ладане, и о древесном дыме морозной ночью, и об аромате опавшей листвы под дождем, и о той ночи в церкви, о тепле исповедальни.
Я думала, будто не люблю шоколад. На самом деле я его не пробовала. Те маленькие дольки шоколада, которые я ела в детстве, не имели ничего общего с этим.
– Я знаю. Совсем другое дело, – сказал он. – Здесь восемьдесят процентов какао. Возможно, тебе кажется горьким, но такова природа какао. А то, что продают в местных магазинах, в основном состоит из сахара, пальмового масла и жира. Но это – душа какао-бобов. Их сила. Их горькая мощь. И в такой форме она проявляется особенно ярко. Проясняет мысли. Придает сил.
Я отложила остаток шоколада. Во рту вязало от тьмы.
Он усмехнулся.
– Тебе не нравится?
– Вовсе нет.
– Это потому что ты его плохо знаешь. Поверь, ты привыкнешь. Идем. Я тебе покажу. Сама приготовишь трюфель.
Меньше чем за неделю рецепты стали частью моей жизни. Рецепты Марго, а теперь и рецепты Ги, все с собственными тайнами. Сначала он показывает мне шоколадный ганаш – сливки, сливочное масло и шоколад, которые растопили вместе и дали остыть, а потом скатали в шарик, обсыпав руки какао-порошком. И да, он прав. Это просто. Просто и почему-то интересно.
– Попробуй еще. Не торопись. Твое нёбо уже должно было привыкнуть.
Я снова пробую трюфель, осторожно положив его на язык. Какао-порошок кажется землистым, словно пыль из далекой страны. А серединка непривычно горько-сладкая и тает на языке, как масло. Я пока не знаю, смогу ли полюбить шоколад. Но мне интересно; мне хочется еще.
Ги улыбается.
– Я же говорил. Сейчас я использую бобы Forastero. Они самые недорогие. Но когда мы откроемся, я буду использовать самые старые, самые редкие сорта; те, что использовали майя и ацтеки в непролазных дебрях Амазонки.
Это звучит как путешествие. Я говорю ему об этом, и он снова улыбается.
– Возможно, – говорит он. – Мы путешествуем не только по дорогам и морям. Мы путешествуем в легендах и снах. Вот. Попробуй. Это я приготовил.
Он протягивает мне баночку. На крошечной этикетке коричневыми чернилами написано от руки: Xocolatl. Внутри что-то похожее на сухую землю, хотя это должен быть шоколад.
– Это приправа, – поясняет он. – Можешь класть ее куда угодно: в рагу, в супы, в кофе, даже в десерты, чтобы сделать их чуточку интереснее. Она несладкая, без сахара. Сохрани ее. Расскажи потом, что получилось. Это очень старый рецепт, времен Шоколадных королей; они получили его от Ишкакао, богини любви и сострадания.
Я взяла баночку шоколадной приправы и отнесла в La Bonne Mère. Я не смела использовать ее на кухне – Луи четко дал понять, что рецепты менять нельзя, – но, может быть, она пригодится мне в других целях. В ней крылся некий смысл, как в розовых пинетках, купленных у женщины с Рю-дю-Панье; словно вместе они могли приоткрыть завесу будущего.
2
5 августа 1993 года
Всего за две недели на одном месте я приобрела больше вещей, чем за годы странствий. Разноцветная одежда из благотворительных магазинов; крошечные пинетки и ароматное саше. Блокнот, в котором я записываю рецепты Марго, один за другим. Не так уж и много, но я знаю, что сказала бы мать. Вещи тормозят. Но сейчас мне хотелось замедлиться. Хотелось стать деревом; пустить корни.
Пустить корни или пуститься в странствия? Две стороны одной монеты. Выбор, который всегда стоял передо мной. Желание остаться. Желание бежать. Возможно, мой ребенок это изменит. Я посмотрела на розовые пинетки, которые купила у старухи на Рю-дю-Панье. Травяное саше уже начало писать их историю: лаванда, герань, ароматы начала лета. Беременность обострила мое обоняние. Теперь я чувствовала, как город слоями поднимается из утренних туманов. Сначала негромкий солоноватый запах моря; рыбный рынок в старых доках, нагретые солнцем улицы, пекарни. Потом цветочный рынок; упоительные ароматы гвоздики, мимозы, гардении и дамасской розы. Затем длинный подъем к Bonne Mère по склону холма; ладан, а под ним – потный запах горя, вины и благоговения. Нашла ли та, другая девочка своего розового кролика? Или ее мать, как моя, заставила ее оставить игрушку на обочине дороги?
Кыш, кыш, пошла прочь. Я отгоняю мысль. Это самое простое заклинание. Даже ребенок может его использовать. Дети очень остро чувствуют тревогу; ребенком я научилась отгонять дурные мысли и страхи словами и жестом. С тех пор это стало рефлексом; простым способом успокоиться. Магия по большей части лишь вера, что мы можем изменить себя, мир, свою судьбу и других людей. Мать любила окружать себя ритуалами, чтобы почаще вспоминать об этом. Я продолжаю в том же духе для собственного спокойствия и в память о ней.
Мой ребенок совсем притих после истории с буйабесом. Я чувствую ее, как керамический боб, запеченный в корку пирога волхвов. Она живет, но дремлет: ожидает смены времен года. «Летнее дитя, – сказала старуха. – Летние дети наполнены светом». Но моя дочь родится в марте. Открытое всем ветрам дитя смены времен года; сегодня солнечное, завтра мрачное как туча. Я чувствую это в ней; переменчивый блеск, словно солнце на поверхности океана. И в своих грезах я вижу ее; всегда пяти или шести лет отроду. Ее волосы – спутанный ком сахарной ваты. Ее имя – бесчисленные вариации имени моей матери, Жанны: Анна, Аннетт, Жанетт, Жоанна, Джолин, Энни… Анук.
Вот оно. Анук. То, что надо. Оно связывает нас. В именах скрыта сила. Мы строим свою личность на фундаменте имени. Я вспомнила, что изменила свое имя. А она изменит, когда наступит время? Какой странный источник беспокойства! Я боюсь потерять ее еще до того, как взяла на руки. Но моя мать была такой же; все время бежала, все время боялась, что кто-то меня отберет. Я пообещала себе не быть как она. Я обрету себя здесь.
