Личное дело (СИ) - Никонов Андрей
— Условия у нас удовлетворительные, — председатель домкома решил вопрос с псом оставить на будущее, он постепенно обретал уверенность, в голосе появились начальственные нотки, — стараемся соответствовать времени, паровое отопление, опять же, и даже канализация присутствует, хоть и не везде, однако уборные чистятся регулярно. Талоны на питание коммунхоз распределяет согласно лимитов, они только ихним работникам положены, тут уж извиняйте, если смогу выбить, но не обещаю. И одёжку придётся свою использовать, потому как берём вас, товарищ, в частном порядке, но фартук и значок предоставим, это пожалуйста. Оплата за положенные восемь часов два пятьдесят, ночные дежурства по отдельному тарифу идут, рубль сорок, с разрешения адмотдела, на них коммунары подрабатывают, и тут, получается, вам беспокоиться не к чему. Спрашивать станем строго, чтобы чистота, так сказать, и порядок. Когда приступить можете?
Будущего дворника всё устраивало, даже отсутствие ночных смен, приступить он мог хоть сейчас, а именно с завтрашнего утра, за что получил пять рублей аванса, расписался в ведомости, и в сопровождении коллеги отбыл к месту хранения инвентаря. Там Травин вручил полученную бумажку Борщову в обмен на ключ от замка кладовой.
— Держи, Витя, на опохмел, за то, что словечко замолвил.
Витя глядел вслед новому приятелю влажными от чувств глазами, и когда тот скрылся из виду вместе со своим псом, бросился в пивную через дорогу. Пять рублей растянулись до позднего вечера, дворник рухнул в кровать уже во вторник, не снимая сапог, и тут же уснул. Ему снились новый сосед, разбрасывающий червонцы по идеально чистому двору, и японские солдаты, которые его, Борщова, поставили к стенке и два раза расстреляли за неубранные отхожие места. Командовал ими председатель домкома Горлик.
Сергей поднялся в пять утра, с первыми лучами солнца, и вышел на улицу. Водопровода в доме номер 9 не было, зато имелся колодец с холодной и не очень чистой водой. Когда Травин поставил полные вёдра рядом с баком, стоящим на кухне, туда зашёл высокий и очень тощий черноволосый молодой человек в чёрной гимнастёрке, подпоясанной коричневым ремнём, в руке он держал фуражку с чёрной тульей и зелёным кантом. При виде Сергея незнакомец улыбнулся.
— Привет, — сказал он, — соседка о тебе все уши прожужжала, заселился, мол, к нам жених Нюрки с собакой. А я тоже здесь живу, комнату сымаю по служебной линии. Фёдор Туляк меня кличут. Федька-по простому
— Серёга, — Травин пожал протянутую руку.
Рукопожатие у Федьки было старательно крепким, ладонь — тёплая и сухая, на гимнастёрке нашиты краповые петлицы с зелёной окантовкой. Новый сосед служил в уголовном розыске.
— Так ты сюда по делу приехал?
Фёдор смотрел на Сергея вроде как небрежно и вскользь, но пристально, Травину показалось, что он кому-то подражает. Возможно, более опытному коллеге по уголовному розыску — отсутствие щитков на петлицах означало, что выше второго разряда Фёдор Туляк пока не поднялся.
— В политэкономический поступать, ребята на желдороге посоветовали. Раньше в коммунхозе работал, но нельзя на месте топтаться, когда все вперёд идут. Здесь вот дворником пока устроился, но временно, думаю, в порту найду что-то поинтереснее, а там, с образованием, все дороги открыты будут.
— Это хорошо, — Фёдор зачерпнул воду кружкой, понюхал, — из колодца брал? Тут, брат, вода паршивая, если умыться или вот посуду сполоснуть, куда ни шло, а пить захочешь, чтобы животом не маяться, сходи на Суйфунскую между Бородинской и Дзержинского, там насосная станция выведена на шесть колонок, водица чистейшая и студёная, аж зубы ломит, всегда налить можно, хотя очередь бывает. Китайцы там берут, водоносы и для прачечных, и извозчики, ну эти уже взяли сколько надо, а граждане обычно часам к шести утра приходят, не протолкнёшься. Ладно, бывай, а то смотри, ты вон какой здоровый, надумаешь в милицию, я подсоблю, у нас вечно народу не хватает.
Травин пообещал подумать, добежал до Суйфунской, кое-как нашёл кирпичный коробок во дворе дома 22. Из шести колонок пять были заняты, вода из насоса, обслуживающего артезианский колодец, действительно и выглядела, и пахла куда лучше дворовой, хоть и отдавала немного железом, Сергей вернулся с двумя вёдрами, одно добавил в общий бак, второе оставил себе. Переоделся в купленную рабочую форму, и отправился махать метлой.
Ляпис в ночь с понедельника на вторник спал плохо. В каждом, кто проходил мимо окон полуподвала, он видел потенциального убийцу. В основном это были служащие Дальрыбпрома и Приморскпотребсоюза, а ещё портовые рабочие, возвращавшиеся со смены, но Павел Эмильевич неплохо знал теневую жизнь молодой советской республики, и вполне резонно считал, что тайный агент, которому поручено с ним расправиться, не станет выделяться среди толпы и уж точно не будет махать пистолетом направо и налево, наоборот, замаскируется под совершенно мирного гражданина. Взять хотя бы даму с собачкой, которая тявкала прямо возле окна. И собачка тявкала на кошку, забравшуюся на дерево, и дама тявкала на дворника, чтобы он эту кошку снял. Дворник не поддавался, наговорив даме такого, что она пообещала нажаловаться в домком, глаза у дамы были злые, казалось, прямо сейчас убьёт, но обошлось.
За день таких происшествий накопилось множество, Ляпис только один раз, озираясь, вышел, купил закуску и две бутылки водки, и решил больше на улицу носа не высовывать. К конторе на Ленинской улице его теперь бы на пушечный выстрел не подпустили, там наверняка стоял пост из двух-трёх бойцов ОГПУ, с приказом стрелять в любого, кто сунется. Особенно в него, Ляписа, потому что местный отдел их опергруппу недолюбливал. Толя испортил отношения с окротделом ОГПУ капитально. За женой начальника контрразведки волочился, с Матвеем Берманом, начальником окротдела, разругался вдрызг, когда тот полез в финансовые дела опергруппы. А ещё эта певичка из ресторана в «Версале», с японским лицом, о которой Петров говорил, что она якобы сексот, и выписывал на это немалые суммы, и актрисульки, тоже щипавшие фонды. Стоило оступиться, и припомнят всё. В общем, ничего хорошего от будущего Ляпис не ждал, и жалел только, что не не получилось перевестись куда-нибудь в Харьков или Баку — переводчики везде нужны, особенно опытные и с хорошей характеристикой, а кроме японского он неплохо знал немецкий. Опыт-то у него останется, а характеристика испортится напрочь. И если утром он с надеждой думал, что приедет проверяющий из Москвы и всё исправит, под вечер уверенности в этом не осталось.
Первая бутылка водки душу не успокоила, соваться в китайский квартал за курительной смесью он не решился, раскупорил вторую под вопли детей, катающих по двору обруч, и почти задремал, но портовые рабочие из дома на Семёновской устроили вечер песен и плясок под балалайку, гитару и трубу, который продолжился до одиннадцати. Этим составом они исполняли и народные песни, и фокстроты Александра Цфасмана, и джазовые мелодии Североамериканских Штатов. Ляпис несколько раз ложился, утыкался носом в одну подушку и накрывал голову второй, крепко сжимал глаза, но лишь часам к двум ночи забылся тяжёлым липким сном, из которого его вырвал металлический стук. Переводчик посмотрел на часы, которые показывали без пяти минут семь, потом в окно — через щель в занавеске виднелся огромный детина в поношенной военной куртке английского образца и дворницком фартуке, колотящий чугунной урной о бак. Урна весила пуда полтора, не меньше, незнакомец держал её легко, словно пёрышко. Вывалив содержимое, он поставил урну на место возле скамьи, взялся за метлу и начал вычищать дорожку, неподалёку стояла тележка, гружёная щебнем, по двору носился пинчер, точь-в-точь такой же, как вчерашний, встреченный возле почтамта, но может быть и другой, таких собак во Владивостоке хватало. В других условиях Ляпис вышел бы наружу, наорал на нарушителя спокойствия, пригрозил милицией, а то и револьвер достал, но сейчас он предпочитал сидеть тише воды и ниже травы. Однако голова болела отчаянно, сперва каждый удар чугуна о металл бил по вискам, словно молоточком по наковальне, вызывая тошноту и желание упасть в обморок, а теперь скрежет метлы выдирал нервы один за другим. Видимо, не у него одного, в жилом доме по Пекинской распахнулось окно, и визгливый мужской голос потребовал немедленно прекратить безобразие.
